Амурский Путь

Кленин Василий Николаевич

Последнее он попытался выкрикнуть, но вышло не очень. Зато в тот же миг в открытый дверной проем влетело спиной вперед тело. То ли Еремки, то ли Сыча — неважно. Влетело, да так и осталось лежать на земляном полу. А в пятне света встал человек. Вернее, не человек, а маленький тигр.

Аратан сжимал явно чужой тесак в левой руке, поскольку правая висела надломленной веткой. По его лицу текла кровь. Однако вид даура ни у кого не вызывал жалость. Нет. Все смотрели на него исключительно со страхом и ужасом. И только пленник —

с надеждой.

Аратан увидел подвешенного над углями друга, страшно взревел и кинулся вниз. Палач (только он оставался между маленьким тигром и воеводой) двинулся вперед. Этот мордоворот обладал по-настоящему медвежьей силой… но не скоростью. Аратан почти лениво прошел под рассекающей воздух лапищей и спокойно всадил тесак между ребер. Как раз куда нужно. Палач успел вцепиться в убившую его руку, да так и завалился на бок. Даур несколько раз дернул единственную рабочую руку, пока, наконец, не смог ее высвободить. Правда, уже без ножа.

Воевода стоял, вынув саблю из ножен. Шереметев был довольно стар, но силу боярин не утратил. Намного выше мелкого противника, почти в три раза его тяжелее, он собрался располовинить саблей жалкого нехристя… Но на него шла сама Смерть.

Шереметев даже замахнуться толком не успел, а маленький тигр уже разорвал дистанцию… прыгнул прямо на воеводу, ухватился за шею единственной здоровой рукой — и начал грызть его зубами! Рвать нос, щеки, пытался вгрызться в горло, защищенное большой бородой.

— Ааааа! — истерично визжал боярин, и не было на Земле звуков более сладких для уха Дурнова.

Шереметев метался из стороны в сторону и неуклюже лупил сидевшего на нем зверя саблей. Вот нож здесь пришелся бы к месту, затыкать даура им было несложно. Сабля, наоборот, наносила лишь слабые режущие удары.

Наконец, силы оставили воеводу, он огромным кулем осел на пол. Аратан с трудом поднялся над еще трепыхающимся телом. Сплюнул ошметки боярской плоти… И с силой нанес тяжелым монгольским сапогом несколько ударов. Прямо в лицо.

— Иду, Сашика, — негромко сказал он, убедившись, что Шереметев мертв. — Я уже иду.

И покачивающейся походкой двинулся к пленнику.

— Сейчас… Сейчас… — бормотал маленький тигр, пытаясь утереть с лица кровь ладонью, полностью залитой кровью.

С большим трудом, работая одной более-менее целой рукой, Аратан размотал барабан и спустил Дурнова на землю. Опустился рядом на колени с раздобытым где-то здесь же ножом. Даур, не скрываясь, рыдал навзрыд, разрезая веревки и оглядывая почти голое тело, покрытое десятками ожогов и свежих ран.

— Ничо-ничо, — приговаривал он то ли другу, то ли самому себе. — Сейчас пойдем… Сейчас пойдем, Сашика.

Несколько раз Аратан останавливался, набираясь сил. Распутав Дурнова, встал и попытался поднять друга на ноги. Тот дико заорал от боли в обожженных ступнях и вывороченном плечевом суставе. Даур попытался закинуть раненого

на плечо, да только сам упал под весом Большака.

— Надо самому, — прошептал он, задыхаясь. — Надо постараться, Сашика.

И Сашика постарался. Оперся на посох Шереметева и встал сам. Взвывал при каждом шаге, но добрался до ступенек наверх. Аратан, как мог, поддержал его, помогая выбраться наружу.

…Вся поляна была усеяна телами. Тоболяки, черноруссы лежали вперемежку. Кто в луже крови, кто — с обугленным лицом. Где-то были слышны стоны — но ни одного осознанного движения.

— Господи боже… — слезы проложили борозды по грязи на щеках беглеца из будущего. Он невольно осел, но Аратан не дал ему упасть. Зато грохнулся сам.

— Ничо, ничо, — бормотал он, пытаясь сесть. — Надо идти, Сашика. Надо идти. К реке. Слышишь? К реке… Там… Еще два десятка наших. Они еще отбиваются, Сашика! Иди к ним!..

— Хорошо, — закивал Дурной, боясь переступить ногой. — Пойдем к нашим, Аратан…

— Нет, — маленький тигр, мучительно напрягшись откинулся спиной на стенку избы и выдохнул с облегчением. — Ты, наверное, сам… Я тут… Тут подожду.

Даур был уже практически целиком грязно-бурого цвета. Кровь сочилась из десятков маленьких порезов и больших ран, пропитывала одежду, красила кожу.

— Да, — кивнул Дурной. — Ты посиди, друг… Отдохни. А я приведу наших.

Большак растерянно оглянулся. Вокруг — сплошная и, кажется, бескрайняя сибирская тайга. Он помнил, в какой стороне течет Тобол. Кажется, помнил…

…Каждый шаг отдавал страшным ударом боли. Даже по ровной земле обожженными ступнями ходить было мучительно больно. А если под ногой оказывалась сухая веточка, шишка или камешек — взрыв боли становился просто зашкаливающим! Дурной шагал мелко-мелко, тщательно выбирая место, куда опустить ступню. Шажок за шажком. Шажок за шажком…

Примерно, через час он полностью пересек широкую поляну. Встал у опушки. Посмотрел на расстилающийся перед ними бурелом.

И заплакал.

Обернулся за спину. Аратан, не мигая, смотрел в хмурое тобольское небо. Наверное, перед его глазами уже сияют бездонные голубые небеса Темноводья — такие непохожие на черные амурские волны. Онгоны встречают его дух, который скромно, но с затаенной гордостью говорит: «Я шел до конца. Я сделал все, что мог»…

Грудь маленького тигра дернулась в судорожном вдохе.

Жив! Жив!

«Живи, Аратан! Живи! А я дойду. Дойду…».

Дурной решительно шагнул в лес. И тут же застонал от дикой боли.

— Суки! — заорал он исступленно, согнувшись, словно, ему скрутило живот.

Потом медленно разогнулся, опираясь на ствол дерева. Осторожно шагнул. Еще. Еще.

— Смилуйся, государыня Рыбка, — шепотом взмолился он строчкой из детской сказки. — Третье желание. Осталось же третье… Помоги! Смилуйся, государыня Рыбка…