Амурский Путь

Кленин Василий Николаевич

… — Заалело, барин! — утробный голос палача заставил Дурнова вздрогнуть.

Превозмогая боль, он приоткрыл глаза… вернее, один глаз, правый заплыл полностью. Если воеводины подручные вообще не выбили его… Большак не мог это до конца понять, даже по боли. Болело всё тело, но сильнее всего — опаленные огнем грудь и живот. Паленая кожа жглась так сильно, что хотелось орать — но из горла вырывался только усталый сип.

Потрогать глаз Дурной тоже не мог, ибо руки и ноги его были связаны. Одна толстая веревка обхватывала сразу обе ноги, а за две других, намотанных на деревянный барабан, привязали руки. Когда палач

подспускал барабан, веревки ослаблялись, и тело Большака провисало вниз. Туда, где лежали жаркие угольки. Приходилось напрягать спину, всё тело, чтобы не уткнуться в них… Дурной боролся изо всех сил, но достаточно быстро тело сдалось, и живот лег на пылающие угли.

Боярин Шереметев не просто желал мучить своего пленника, ему еще и игра была нужна.

Сейчас веревки натянули, так что тело Дурнова висело далеко от жаровни. Зато суставы его рук и ног медленно, с тягучей болью выворачивались, связки растягивались и шли на разрыв.

Петр Василич сидел на неудобном чурбаке, распахнув пошире кафтан с подбоем по случаю сильной духоты. Лицо его было красным и блестело от пота — воеводе было жарко. Страдал воевода.

Выкрикнувший «заалело!» палач подошел к нему из темного угла. В здоровенной узловатой руке — грязный железный штырь. С сочным алым пятном на кончике.

— Готово, боярин, — довольно пробасил тот. — Дозволь, спытаем?

Шереметев проигнорировал просьбу. Протянул посох к пытаемому (сильная рука у воеводы!) и силой повернул изуродованное лицо к себе.

— Ну?

— Пошел нахер… — просипел Дурной.

Не от великой крутости. За последние пару часов (или несколько недель) непрерывной адской боли, он и ревел, как девочка, и умолял его пощадить, унижался. Но сейчас ему нужно было заставить смыть это самодовольное выражение с боярской хари.

Не вышло…

Шереметев Большой лишь слегка шлепнул концом посоха по заплывшему глазу, и пленник заскулил в голос.

— Господибожемой, не надо!.. Ну, что ты хочешь от меня, падла?..

— Того же, что и допреж: реки, где сокрыл рухлядь свою, где злато закопал?

— Да какое… Да ты же всё видел. И рухлядь, и золото… Прочее… Всё по росписи на Москву отвезли, царю отда…

— Сызнова, да по кругу, паскудник? — Шереметев опять разозлился. — ТВОЕ где злато! ТВОЯ пушнина!!! Те, что ты, вор поганый, в обвод вез!

— Да с чего… Откуда ты взял про мое… Аааа, господи милостливый… Не было ж ничего больше! Не было…

— Жги суку! — яростно бросил Шереметев.

Алый наконечник штыря почти нежно поцеловал голую грудь пленника.

— Аааааааааааааааааа!..

— Ды не пузо жги, дурило! Тамо уже один окорок жареный. Вот ступни его прижучь!..

— Не надо, молю! Аааа!..

— Говори, вор! Где схрон, где сокрыл уворованное!

— Господи, да почему? Петр Василич, миленький, ну с чего ты взял, что оно есть? — всякая гордость улетучилась, будто и не было ее. Дурной молил воеводу тоненьким жалким голосом, он готов был на всё, лишь бы отсрочить боль. — Ты ж всё видел… И в Енисейске воевода тоже…

— Ну, ладнова, — боярин встал и подался к воняющему паленой шерстью Большаку. — Коль, жаждешь в игры сыграть, так я сыграю. Уж един раз можно. Но, если и после за ум не возьмешься… Пеняй на себя, шавка!

Шереметев сел обратно на чурбак и потряс полой кафтана, отдуваясь.

— Како ты уехал, пес приблудный, я Приклонскому

в Енисейск-то отписал… Не трогал он твои дощаники, крест на том целовать готов был! А ишшо ты пищали на ево наставлял. Съел, ирод? Сталбыть что? Сталбыть были у тебя твои личные припасы. Были, но исчезли меж Енисейском и Тобольском. Дошло до твоей воровской душонки, что Тобольск ты тако не пройдешь. А уж Верхотурье и подавно. Вот ты где-то в пути и припрятал оное. До Москвы добрался, речей медовых государю в уши налил — дабы поверили тебе. От и справили тебе по итогу грамоты… Да такие, что и мечтать невмочь. Уж я зрел — на диво бумаги! С такими кого хошь пройдешь, никто тебе не указ… Вот и поехал ты, Сашко, за своим схроном, дабы тайный торг учинить…

Шереметев развел руки, довольно улыбаясь и как бы говоря: шах и мат. Всё просчитал боярин, всю хитрость и изворотливость своего ума подключил, дабы понять воровскую схему Сашка Дурнова. Одного не учел: не было у черноруссов тайных припасов. Потому что не все люди за Земле — воры. Не все мыслят, как царский воевода.

Самое печальное было то, что он ни за что не поверит Дурнову. Шереметев просто не сможет понять то, что не укладывается в его миропонимание вселенной. Зачем же еще было предпринимать такой долгий и опасный путь? Зачем вообще нужно было вылазить из ихних темноводских дебрей?! Сидели бы себе тихо на злате и пушной рухляди — да в ус не дули.

«Не поверит, — с тихим ужасом от ожидания грядущего подумал беглец из будущего. — Что ни скажу — не поверит…».

И все-таки просипел.

— Не было ничего, воевода… Христом Богом…

— Жги собаку!

…Шли часы, дни и, наверное, месяцы бесконечной невозможной боли. Во мраке безоконной избы за временем следить было трудно, да Дурной и не пытался. Всё его существо сконцентрировалось на одном желании, на одной мысли: как избежать пыток. Он несколько раз терял сознание, а в периоды бодрствования уже трижды каялся и сознавался в том, припрятал на берегу Тобола тонны золота! В чем угодно сознавался, лишь бы только его не жгли, не резали, не дергали суставы. Увы, измученный болью разум не был способен быстро придумать убедительную легенду, назвать приметы тайного места. Шереметев Большой понимал, что ему врут и лишь коротко бросал:

— Жги!..

И всё начиналось по новой. Спустя несколько кругов ада казалось уже, что преодолен тот рубеж, когда может стать еще больнее, еще страшнее… Но это только казалось. И снова Дурной орал, скулил и плакал, молил о прощении, каялся и признавался во всем… Но не мог он дать Шереметеву золота, которого у него не было.

…Грохот выстрелов раздался совсем близко. Недружный, нескладный, но все-таки залп. Большак, если честно, даже на это не обратил особого внимания. Зато обратили его палачи.

— Еремка! Сыч! — крикнул воевода подручным. — Ну-тко, гляньте, что там наверху?

Служилые споро кинулись по ступенькам к входной двери, распахнули тяжелые створки, и тут же в избу ворвался колючий шум от лязга оружияя, криков ненависти и боли. Воины с боевым кличем кинулись в невидимую свару.

Подвешенный Большак, как мог, повернул голову к пятну света, прислушался. И зашелся мерзким клекочущим смехом.

— Ты чего? — Шереметев даже отшагнул, пугаясь замогильных звуков.

— Хана тебе, воевода… Допек ты… видать, боженьку… слышь… пришли за тобой!