$амки

Анохин Сергей

Кивок Михаила был едва заметен, но взгляд майора милиции профессионально фиксировал такого рода реакции.

– Я тоже так думаю. В правах владения заводом восстанавливаетесь без вопросов. Это, правда, займет некоторое время. Может, месяца три. Но тут уже не мой вопрос – судейский… А то чудо, которое вы хотели наказать, оказалось наказано строже, чем мог бы обеспечить я. Поблагодарим за это урыльника Селезнева, который вознаграждается тем, что его подвиг идет по разряду необходимой самообороны и уголовному преследованию не подлежит. Так что им мне заниматься не придется. Если

займетесь вы, я пойму…

На этот раз Михаил не только промолчал, но и не кивнул.

Подождав и не дождавшись, Николай Николаевич с искренним огорчением вздохнул и продолжил:

– Вот. И, пожалуйста, не думайте, что в другом месте ваш вопрос решили бы лучше. В другом его просто не стали бы решать. Хотя десять тысяч вы бы не потратили, врать не буду. Так, тонны три взяли бы с вас за знакомство…

Отвертка допил кофе и, безразлично насвистывая какой-то шансон, вернулся за столик и сел на прежнее место. Николай Николаевич призывно поднял разогнутую ладонь. Крепкий удар скрепил примирение.

– Последний бокал – господин Хализин. Знаете, уважаю. И не только я. Один подполковник – не буду называть, слишком хорошо его знаете – на падлу подписался и самому Боре сказал: если на конвой бросаться не будешь, выйдешь под подписку через шесть недель.

* * *

В холле уже начиналось нервное движение. Охранники Перстня привычно выстроили живой коридор к двери на задний двор, где стояли машины кортежа. Сам Михаил Николаевич неторопливо прощался с наиболее весомыми посетителями, то направляясь к выходу, то вдруг останавливаясь и снова начиная разговаривать с одним, другим, третьим. Не дождавшиеся очереди – таких, как обычно, было человек пять – откровенно ходили кругами с отчаянным блеском в глазах. Неужели мимо? Неужели завтра опять придется ждать часа четыре, если не шесть? И вдруг снова впустую?

Ученый с Отверткой почти пробежали по главному коридору. Михаил сбавил темп и, сделав безразличное выражение, остановился у барной стойки. Эдик решительно двинулся к начальнику охраны.

– Сева, привет, – негромко сказал он. – Поговорить с ним надо.

– Не знаю, – повернувшись вполоборота, отозвался Сева. – Мы уже уезжаем. Зря раньше не добрались.

Для любого из присутствующих эти слова означали облом, не подлежащий обжалованию. Сева любил подчеркнуть собственную значимость – он действительно зачастую решал, кому подойти к боссу, а кому идти солнцем палимым. Кое у кого, случалось, от Севиного настроя реально зависела жизнь. Но Отвертка знал цену понтов в лакейской.

– Сева, надо, в натуре. – Эдик сбавил голос и уплотнил взгляд. – Фуфла не гоню. Надо сейчас.

Сева пристально посмотрел на Эдика, потом на Стерхова и, наконец, на Волкова. Перстень уже хлопал по плечу последнего из сегодняшних собеседников – визитера из Петербурга, депутата тамошнего ЗакСа. Тот улыбался в сорок четыре железных зуба (природные остались в Афгане двадцать лет назад), сыпал благодарностями и любовно поглаживал врученную папочку с только что подписанными документами. Пятеро не дождавшихся стояли вокруг, на глазах превращаясь в соляные столбы.

Отвертка мельком взглянул

на них и вспомнил китайского поэта Ду Фу:

– «Здесь молва потеряла надежду, вознося в Поднебесье молитвы…»

– Чего-чего? – Вопрос Севы вернул его к реальности.

– А?.. Да… Сева, говорю тебе, пять минут отбазарить с ним надо!

– Ну так подойди сам. Видишь, уходим сейчас. – Похоже, Сева обеспокоился. Вдруг и правда нужно, а ему потом отвечать, что разговор не состоялся. Но затормозить босса он тоже не решался.

Неопределенно кивнув Михаилу, Эдик прошел семь шагов, оказавшись рядом с Перстнем. И тот, на полуслове отвернувшись от питерского депутата, вдруг улыбнулся, размашистым жестом протянув руку Отвертке:

– Здорово, отморозь!

Отвертка почувствовал, что сейчас осядет на пол.

– Здравствуйте, Михаил Николаевич. Можно два слова? Вы слышали…

– Весь город уже слышал. Сколько завалили народу, посчитали хоть?

Непроизвольно дернувшись, Эдик быстро огляделся вокруг. Но это было излишней предосторожностью – непонятливых здесь не держали. В радиусе пяти метров территория уже очистилась, люди Севы негромко разъясняли ситуацию посетителям. Рядом стоял только Ученый.

– Выхода не было, Михаил Николаевич, – глухо сказал Стерхов. – Нам это не надо было.

– Извините, я просто не успел предупредить, – заученно зачастил Отвертка. – Слишком быстро все залабудилось. Даже звонить было некогда, да и не расскажешь по телефону…

– И не рассказывай. Времени и так мало. Что теперь надумали? Точнее – кого?

Эдик переглянулся с Михаилом. Ученый молчал. Эдик переминулся с ноги на ногу:

– Может, сядем?

– Спасибо, не надо. Лучше уж постоять. Завтра в час дня едешь в «Светофор». – Перстень повернулся к Стерхову. – Знаешь место? Адвокатская контора… Там подойдешь к нашему, к Олегу Сергееву. Специалист по договорам дарения. Он предупрежден. С кем говорить в арбитраже, он тоже знает.

Стерхов кивнул. Отвертка уже не очень слушал. Тема срослась, можно переключаться на следующее.

– Через неделю въезжаешь на завод, весь юризм без тебя зачистят, – продолжал Перстень. – А финдиректора даю своего… И не дергайся. Мне твоих бабок не надо, но, похоже, рано тебе еще в свободное плавание. Много шуму создаешь, тезка.

Михаил едва не кивнул снова. Но сдержался. Промолчал.

– Теперь ты. – Перстень снова повернулся к Отвертке. – Тоже больше далеко не отскочишь – потом разгребаться себе дороже. Возьмешь сейчас у Севы телефон, отзвонишься завтра нашему Лене Самохвалову.

– Это из общества содействия правовой политике…

– Общества, общества… Содействия. Задолбали… Оформишься у него со своими зверями и ни шагу вправо-влево. Он там ноет, что его то ли красные затрахали, то ли нацисты, беспредел какой-то творят. Поможешь ему, в общем. Как журналист поможешь, – засмеялся Перстень. – Как ты это называешь? Журналист широкого профиля?

Эдик собирался что-то ответить, но Перстня уже не было рядом. Сева расчищал дорогу на выход. Стерхов устало опустился в ближайшее кресло. Отвертка же не нашел ничего лучшего, чем застыть соляным столбом.