$амки
Шрифт:
С трудом поднимаясь, Беседа взглянул на Хализина. Выпрямился, шагнул вперед…
И резко откинулся, подогнув колени и ощерив зубы. За спиной у него стоял Скоба, выдергивая нож, всаженный между лопаток Джона.
Хализин ничего не решал. ПМ возник у него в руках сам собой. Оставалось только вскинуть его, передернуть затвор, сбросить предохранитель и спустить курок.
– Суки! Гниды! Падлы! Замочу! Антохе сердце вырежу! – дико орал Борис, сажая третью пулю в лысый череп Скобарева, развалившегося на асфальте с последним выражением идиотского удивления на окровавленном лице. Белый лоб был
– Пидоры гребаные! Ненавижу!
Хализин крутанулся вокруг, высаживая оставшиеся пули. В кучу вокруг Михаила с Эдиком, туда, где сдавили Колокольчика, в сторону двери, в воздух…
Заряды прошли мимо, но вся кодла мгновенно спрыснула в сторону соседнего двора – никто даже не пытался понять, что вдруг произошло с бригадиром и кто убил звеньевого.
Хализин выронил пистолет и молча сник на колени, медленно опускаясь головой на асфальт.
Колокольчик очухался первым. За ним поднялся Ученый, бросившись в подъезд и выскочив оттуда с растрепанной Лесей. Медленнее всех поднимался Отвертка, но и он сразу разглядел – выход через решетку свободен. Болевой шок, скорее, помогал бежать. А Колокольчику вообще досталось меньше всех.
Михаил обхватил Лесю за плечи, быстро потащил ее по улице, постепенно смешиваясь с людьми на переходе. Только бы не заметила распластанного на земле Джона…
Увидела. Вскрикнула. Рванулась назад.
Потребовалось невероятное усилие, чтоб удержать и снова поволочь, отбивающуюся и сопротивляющуюся, дальше от этого дома…
Колокольчик, сбросивший во дворе спасительные нунчаки, успел заскочить в отходящую маршрутку. Отвертку, как обычно, подвела дыхалка – он не продвинулся дальше видеосалона.
Девушка-администратор испуганно бросилась к охраннику. Здоровенный парень решительно подошел к Отвертке:
– Что вам нужно?
– Аудио есть? Есенин. «Жизнь – обман, чарующий тоскою…» А, нет! Нет! Рано! Не надо…
Эдик отер кровь, развернулся и снова вышел на улицу.
Дверь, как всегда, была открыта заранее. Босоногая Маря стояла в проеме двери. Она привычно хотела прыгнуть Эдику на шею, но, поглядев на измученное лицо, кровь, драные джинсы, только молча прижалась к нему всем телом.
Автоматическим движением Отвертка обхватил ее корпус. Даже в эти страшные минуты почему-то с радостью подумалось о том, какой все-таки жутко, смертно худой была она тогда, возле наркобольницы, а теперь наконец-то есть за что подержаться. Хотя все равно мало, все равно худая слишком.
– Милая…
– Молчи, Эдик. Сейчас я тебя раздену.
Белые руки ласковыми молниями прошлись по одежде, почему-то почти не пачкаясь. Рубашка, джинсы черными силуэтами опадали на ковер. Отвертка пошатывался, прикрыв глаза.
– Ложись скорее. Сейчас чай принесу.
– Маречка, прости… Не надо. Ничего не надо… или… водки…
Она застыла с приоткрытым ртом.
– Джона убили.
Эдик обрушился на диван лицом вниз, с трудом перевернулся. И тут же вскочил, увидев, как Маша с тихим стоном, как подрубленная, падает рядом с ним на колени. Волосы рассыпавшиеся по опустившимся плечам, хриплый, сбивчивый, словно бред, шепот:
Да, она не знала Беседу, но для нее он был другом Эдика, а значит, стопудово, наверняка замечательным человеком.
Он кое-как усадил ее на диван, пошатываясь, дотащился до кухни, вытащил из холодильника кем-то презентованную бутылку элитной бельгийской водки, не утруждая себя долгими поисками стопок, подцепил на палец с полки две чайные чашки, принес все в комнату.
Отвинтил пробку, не отмеряя, разлил по чашкам, одну сунул Маше, не дожидаясь, выпил свою.
Потом они долго сидели, прижавшись друг к другу и не говоря ни слова. Потом снова пили. Он рассказывал, она слушала молча. Улеглись, снова пили, и снова он говорил. Становилось легче.
– А сколько у нас часов и минут? – посмотрев в окно и увидев начинающийся рассвет, вяло спросил он.
Мысли путались. Эдик отключался. Но мгновенно пришел в себя, когда Маша быстро выключила свет и уютно устроилась рядом.
– Маречка, – проговорил он, так и не открывая глаз. – Хочешь поговорить о высоком?
– Конечно, милый. Но ты же спишь совсем.
Да, она права. Но все-таки Эдику нужно было срочно забить внутреннее поскребывание от этого мутного жуткого дня.
– Маря… Соплеменник мой, отрок казненный, у кого еще есть голова?
Она приподнялась на локте, вскинула голову, встряхнула спутанными русыми прядями. Как финарь о финарь зазвенел, заискрился голос:
Лишь у тех, кто в борьбе непреклонны,В ком отвага и честность жива!В ком мечта никогда не увянет.Кто на звездный глядит небосвод.Кто в России хозяином станетИ свободу в борьбе обретет.Маша едва коснулась рукой его разгладившегося лба:Пожелаем тому доброй ночи,Кто все терпит во имя Христа.Чьи не меркнут суровые очи,Чьи не ропщут немые уста.Чьи работают грубые руки,Предоставив почтительно намПогружаться в искусства, в науки,Предаваться мечтам и страстям…– Милая, – уходя из яви, успел проговорить Эдик.
– Спи, любимый. Только сначала обними меня, тогда все будет хорошо, – тихо сказала она.
25 августа 2007 года
Леся Стерхова
Леся пластом лежала на диване.
Уже были сделаны все звонки: в морг, в Питер – Цыре, в Улан-Удэ. Был заказан гроб, транспорт до аэропорта, место в самолете.
Михаил бессмысленно слонялся по квартире. Он уже не пытался заговорить с ней, утешить, поддержать, хотя бы просто напоить кофе.