Амир
Шрифт:
– А Амиру тогда сколько? Шестьсот плюс…
Я вопросительно посмотрела на Фису, хоть узнаю, сколько лет своему мужу.
– Тридцать годков ему было, когда он сам себя в ирода добровольно превратил.
Да, тридцать маловато для меня, или я старовата для него. А шестьсот как? В смысле шестьсот тридцать. Массовое умопомрачение. И на тридцать он тоже не выглядит, лет на сорок. И вдруг я поняла, что он стал выглядеть моложе, чем был в тот день, когда повез меня на море. Тогда у меня промелькнула мысль, что ему лет сорок пять, может чуть больше. А сейчас не более сорока, даже седина не старит, только подчеркивает яркость волос, черных и блестящих. И ни одной морщины на лице.
Фиса положила ладонь на мою замершую руку.
– Рина, от вас все зависит, может и сможете, только ты ему не мешай себя разбудить.
– Разбудить? Что во мне можно разбудить …
– А вот этого ты знать не можешь.
– Так обо мне речь.
– О тебе красавица, о тебе, только ты себя совсем не знаешь, закрылась вся, скукожилась как луковица на плите, высохла вся…
– Это я-то высохла?
И наконец, хохот выплеснулся из меня, последняя капля оказалась, нервы не выдержали, разорвались этим горьким смехом над собой. Фиса сразу обняла меня своими сильными маленькими руками, стала гладить по голове и успокаивать:
– Пройдет все, миленькая, пройдет, это боль в тебе говорит, смеется над тобой, а ты не бойся ее, она выйдет из тебя, очистит все и выйдет. Ты только верь ему, он еще ничего не умеет, совсем несмышленыш в жизни, ничего о ней не знает, боится тебя. И себя боится, не успел он к встрече такой подготовиться, упало на него все сразу, силы душевной нет, а у тебя она есть, сила-то, есть, вот и помоги ему.
Я постепенно успокоилась от ее тихого говора, и чтобы охладить горячечность лица, положила голову на стол, уперлась лбом в линии узора. Картинки замелькали сразу, я не могла понять, что было в этих изображениях, слишком быстро они сменяли друг друга. И хотя страх мгновенно остудил тело, головы поднять не смогла, какая-то сила её удерживала, припечатала к дереву. Как будто издалека услышала крик Фисы:
– Вито! Амир!
Картинки носились в моей голове, никак не могли остановиться в своем движении. Я никого не узнавала, просто не успевала, только появлялось лицо, и я начинала выделять черты, а оно уже уносилось, тут же на его месте появлялось новое изображение. Иногда появлялись горы и реки, но и их я не успевала рассмотреть, только пойму, что вроде гора, а на ее месте уже течет река, или в шторме плещется море. От скорости мелькания цветов и изображений мое тело вздрагивало и трепетало, никак не успевало за ними, мышцы сжимались и разжимались, но только возникала боль в стремлении догнать гору или лицо.
И вдруг все потемнело, картинки исчезли, и в этой темноте появился тихий голос:
– Рина, слушай меня, открой глаза, Рина, посмотри на меня.
Мое тело еще бежало куда-то, пыталось догнать картинки, но темнота и голос успокаивали лихорадочность движения, и я открыла глаза. Ясные прозрачные совершенно бесцветные глаза без зрачка в ореоле длинных ресниц. Голос повторил:
– Смотри на меня.
Я смотрела в эту прозрачность и постепенно проваливалась в неё, сама исчезла, стала легким дуновением невидимого ветра.
7
Жесткое кресло слегка покачивалось, и ручки этого кресла странным образом прижимали меня к сиденью. Но тепло исходило от всего, к чему прикасалось мое тело, и я уже прижималась лицом к высокой спинке, в надежде скорее согреться. Холод пронизывал все тело, заледеневшие руки не могли разжать кулаки, а ноги сворачивались в единый узел. Что-то горячее коснулось моего лба, и я медленно, с трудом преодолевая сопротивление заледенелых мышц, подняла лицо
Губы, меня целовали чьи-то губы. Нежно касаясь, слегка перебирая мои губы, они делились со мной своим теплом, огонь спал, теперь они только сохраняли во мне жизнь и поддерживали ручейки, лившиеся из глаз. Из-за этих теплых ручейков я не могла посмотреть на того, кому принадлежали эти губы. И того, кто держал меня на своих коленях и обнимал руками. Обнимал, мягко прижимая к себе и чуть покачиваясь. Кресло из тела и рук, огонь губ и легкое дыхание.
Дождь хлестал в окно, ветер гнул деревья почти к земле, а тучи закрыли все небо, даже горы исчезли в их темной серости. Я проснулась уже давно, но не вставала и Фиса не стала настаивать, только горестно качала головой и вздыхала. Она не объяснила мне, что же произошло вчера, лишь уточнила, что стол совсем оказался непростой, и прошел всего день, никаких недель бессознательного состояния. А я не стала спрашивать, кто меня спас от вселенского холода своим поцелуем.
Как там, в сказке о спящей красавице, пришел принц, всех врагов победил, поцеловал принцессу, и та ожила. Совсем про меня, особенно принцесса. Да и не спала, просто оледенела от прикосновения к непростому столу. Хотя, почему нет, она там к какой-то прялке, или иголке, прикоснулась, а я к столу. Умной головой. Не буду вспоминать поцелуй, буду думать, что за картинки проносились с бешеной скоростью в моей голове, и совсем непонятно, зачем стол мне их показал, если я их не то чтобы понять, увидеть не успевала. Театральный получился бред, только кто-то в спектакле со шкафом разговаривал, а я со столом. А потому, что в ковровом дворце шкафов нет, с панелями не поговоришь, а стол что, он уже благородная мебель. А я кто тогда? Беспроводной проводник? Чего и куда? От стола в мою умную голову непонятных картинок? Лучше бы я раньше в своей жизни странностями интересовалась, хоть не так непонятно бы было. Почитала газетку какую желтенькую, а там все об энергии рассказано, о столах разговорчивых и темных личностях, которые по шестьсот лет живут за счет крови граждан всего мира. Странные глаза, совсем без признака цвета, дыра в пространстве. И все-таки, кто же меня целовал?
В комнату стремительно вошли Мари с Вито и еще одним гигантом. Скоро у меня появится чувство неполноценности из-за своего роста. А Фисе тогда что делать? Она им всем почти по пояс. Даже Мари выше меня, хотя девочке всего двенадцать, если не считать шестисот лет пещерного заточения.
– Доброе утро, Рина. Знакомься, Алекс.
– Доброе утро.
Вито встал рядом с Алексом, который пока звука не произнес, смотрел на меня своими бесцветными глазами, а я вдавливалась в подушку, пытаясь спрятаться от этого взгляда. В себя меня привел голос Фисы:
– Алёшенька, ну как, ты посмотри нашу красавицу, как она, никак вставать не хочет, ты уж сделай чего-нибудь.
Она подскочила из кресла, подбежала ко мне и схватила за безвольную руку. Я посмотрела на нее и только потом смогла поднять глаза на это чудовище. Никакое лицо и никакие глаза на фоне черного костюма. И волосы почти никакие, даже не седые, прозрачные как глаза. Он медленно опустился передо мной на колено, так же медленно взял мою руку из рук Фисы и сказал никаким голосом:
– Рина, доброе утро.