Амадора. Та, что любит...

Феррейра Ана

Day to day that’s the way our game is played. note 3

Новая встреча с Луисом грозила катастрофой. Я до того его любила, что мне уже хотелось, чтобы он исчез навсегда, а наша любовь оставалась бы вечной и возвышенной. Я уже говорила об этом… Так оно и вышло. Достаточно было одной встречи, чтобы все вернулось, и вулкан пробудился. Первая наша разлука длилась два месяца. Встретиться пришлось для того, чтобы поделить диски — почти все он забрал себе. Я предложила сходить в японский ресторан. Там есть отдельные кабинеты, где можно наговориться вдосталь, где я могла бы поплакать,

а он — поцеловать меня… Я вздыхаю. Извержение началось, как только мы вышли из машины и направились к ресторану… Нам было невмоготу идти в отдалении друг от друга. Поэтому мы друг к другу прижались, но обниматься было нельзя, и ни он, ни я не знали, куда девать руки… Приветливо встретившая нас японка указала нам единственный свободный кабинет — номер девятнадцать. Наш кабинет. Мы разулись, уселись за низенький столик, и приветливая японка протянула нам меню. Я ужасно проголодалась. Он сказал, что и он тоже… японка приняла заказ и затворила дверь в наш маленький мирок. Он сидел спиной к двери, я — лицом к нему. Первые десять минут мы задавали идиотские вопросы, давали дурацкие ответы, что‑то мямлили и скользили взглядом по столу и по стенам.

Note3

День за днем играем — это так приятно.

— Новая блузка?

— Не то чтобы новая… А, вот! Я нашла твой перочинный ножик!

— Хорошо, очень хорошо.

За каждым глупым словом — скрытый смысл, за каждой фразой — подтекст. Голос сердца читается между строк.

— Я нашла перочинный ножик и шахматы.

(Ты представить себе не можешь, что в душе у меня творится, когда я тебя вижу…)

— Все хорошо.

(Вот бы расстегнулась пуговка у тебя на блузке…)

— А шахматная доска у меня теперь вместо телефонного столика…

(Как хочется тебя поцеловать… Боже мой!)

— Да, помню. Ничего. Другую доску достану…

(Пойдем домой… к тебе…)

— Ладно.

(Ладно.)

Не успела приветливая японка подать суши, как мы превратились в единое целое. Восточная женщина легонько постучала в дверь… Мы перестали целоваться, и Луис объявил, что пора ехать. Я положила суши на заднее сиденье. Мы не проронили ни слова. Я загляделась в окно, слушая, как ветер поет победный гимн. Ветер всякий раз возвращал мне Луиса.

Мы начали, едва переступив порог дома. Гараж. Он поставил машину и стал срывать с меня одежду, обнажая плоть, истосковавшуюся по его ласкам… В лифте вместе с нами ехала женщина в зеленой шали, которая избавила нас от своего общества и оставила наедине лишь на седьмом этаже…

Night to night that’s the way to love you right. note 4

Наша последняя размолвка произошла оттого, что я перепутала его имя. Я назвала его Андре. Он разозлился и исчез.

Note4

Любимся с тобою ночи напролет.

— Ты же знаешь, что Андре — это мой лучший друг.

— Что он был твоим любовником, я тоже знаю.

— А хоть бы и так!

— То, что ты меня назвала его именем — это уж слишком…

— Да не было у нас ничего…

— Не хватало только, чтобы во время оргазма ты заорала: «Ах! Андре!»

— Что за чушь…

— Тогда я буду звать тебя

Вивиан, Барбара…

— Да зови как хочешь!.. Роберта, Фернанда, Изадора, Ребекка, Жасмин… Луара, Жудит…

Он взял пиджак и хлопнул дверью, когда я произнесла «Валерия».

You do me, I do you… note 5

Столько встреч и разлук, столько ссор и примирений, столько слов… Я вздыхаю.

Красная папка

У меня есть желтая и есть красная папка. В отличие от желтой, красную ни от кого не прятали — она всегда была в изголовье у матери. Любопытства эта папка у меня не пробуждала — в ней мать хранила счета, договоры, свидетельства… Никто туда не лазил, пока мать не уехала за границу и ей срочно не понадобился один документ. Она позвонила из Канады и сказала, что точно помнит: документ должен быть в красной папке. Папка была переполнена, и казалось, что резинка вот‑вот лопнет.

Note5

Ты меня имеешь… Я тебя имею…

— Завтра обязательно вышли! А то меня отсюда не выпустят…

— Мама, ты же была на Сицилии!

— На экскурсии я познакомилась с одной канадкой…

— Знаю… Так я тебя хоть когда‑нибудь увижу?

— Увидишь. На Рождество.

— Ты уже два года это повторяешь.

— Обещаю, что на это Рождество приеду. Я столько подарков накупила — наверняка будет перегруз… У меня всё в порядке.

— У тебя подруга или друг в Канаде?

— Подруга. Шерил. Хочешь поговорить с ней?

— No, thanks… note 6

— Ты хорошо закрыла папку? Смотри, чтоб ничего не выпало! Там полно мелких бумажек…

— Все нормально.

— Осторожно, резинку не порви.

— Да выдержит резинка.

— Поцелуй от меня братьев. Я пришлю им открытки…

— Как я по тебе скучаю!

— Я тоже.

— Приезжай скорее!

— На Рождество. Я тебя очень люблю.

— И я тебя.

— Целую!

— Целую…

…Последняя открытка пришла с Сицилии.

Note6

Нет, спасибо (англ.).

После того как братья мои женились, я еще три года жила с мамой… В это время она серьезно занялась литературой. Поглощала целые собрания сочинений разных авторов, рискнула написать несколько монографий и, наконец, получила стипендию в Португалии. Ее пригласили на полугодичную стажировку в какой‑то португальский университет. Вся такая важная, она села на самолет и перелетела через Атлантический океан… Стажировка закончилась, и мама поехала к друзьям в Амстердам, потом в Милан, сообщила письмом, что летит в Непал… Ей оставалось только позвонить с Марса и попросить, чтобы я нашла родственников в Южной Африке…

Мама не ангел, но обзавелась крыльями и улетела.

Я положила трубку и решила еще разок заглянуть в желтую папку. Открыла дверцу шкафа, но не нашла там ни чемодана с зимними вещами, ни, тем более, папки. Значит, увезла с собой, решила я. Испугалась, что больше мне не придется перечитывать ее записок. А то, что запечатлелось в памяти, я могу и забыть…

Я закрыла окна и полила цветы. Это я делала раз в неделю. Мама предложила мне пожить у нее, пока она в отъезде, но я понятия не имела, что мне делать со своей мебелью.