Алые погоны
Шрифт:
Руки подняли почти все.
— Хорошо! — похвалил Полуэктов. — Почему же тимуровцев так любят в нашей стране?
С передней парты поднялся Кирилл.
— Я — старший воспитанник Голиков.
Он старался выпятить грудь, но выпяченным оказывался живот. Независимый вздернутый нос и петушиный голосок производили такое впечатление, будто вот сейчас он взмахнет руками, как крыльями, и полетит.
— Тимуровцы помогают родине! Они дружные и о людях заботятся.
— Правильно, — удовлетворенно кивнул головой генерал. — Вот вы, старший воспитанник…
Голиков с еще большей
— Так вот вы, старший воспитанник, хотите родине помогать?
— Очень!
— Вы литературное чтение любите?
— Люблю, — с жаром ответил Кирюша.
— А грамматику?
— Н-нет, — с запинкой произнес Голиков, — там трудно правила запоминать, — оправдываясь, облизнул он широкие красные губы и покосился на капитана Беседу. Но тот стоял у окна с таким выражением лица, будто хотел сказать: «У вас спрашивают, вы и ответ держите, а мое дело слушать».
— А кто еще не любит грамматику? — все более поражаясь, спросил начальник училища.
Опять поднялись почти все руки. Генерал с сомнением обратился к воспитателю:
— Товарищ капитан, да это отделение русское?
— Вроде русское, — с запинкой произнес офицер.
— Русское… — негромким хором ответили ребята.
— А что Суворов говорил о русских? — с силой произнес генерал, выжидающе взглянув на Голикова. Тот растерянно молчал, беспокойно пошевеливая шеей. И вдруг, вспомнив, выкрикнул.
— «Мы — русские, мы все одолеем!»
— Ну, вот, — обрадовался Полуэктов, — и даже трудный русский язык одолеете?
— Одолеем! — громко ответили все.
— И правила запомните?
— Запомним!
— Посмотрим, посмотрим, — с задором закивал головой генерал. — Вот, товарищ капитан, будьте свидетелем, суворовцы обещали не получать плохих оценок по русскому языку и этим помочь родине в подготовке грамотных офицеров. Я через две недели приду — проверю, настоящее ли у них слово…
— Настоящее! — убежденно ответили ребята.
Из четвертого отделения генерал вышел в хорошем настроении. «Превосходные мальчишки, — думал он, поглаживая короткие темные усы, — кто знает, может быть, именно Голиков станет маршалом, а Семен Иванович Самсонов — первоклассным генштабистом? Хотя… зачем брать такие высоты?.. И хороший командир батальона не малого стоит… А в том, что не любят грамматику, наверно, повинен и учитель, надо проверить…»
Беседе, сопровождавшему генерала по роте, очень хотелось напомнить о своем рапорте, но он счел неудобным делать это; возможно, рапорт еще и не передан Тутукиным, а если передан, генерал, может быть, умышленно молчит.
… Полуэктов почти миновал длинный коридор, когда шум за дверьми одного из классов привлек его внимание. Раздавался стук, словно палкой били по фанерному сиденью стула, слышались выкрики, похоже было, что кто-то играет на гребенке с папиросной бумагой.
Генерал приоткрыл дверь. Шум смолк, и на мгновенье все в классе застыли: двое сидели под измазанной мелом доской, один — скрестив ноги, на полу в углу, с учебником в руках и бумажным колпаком на голове; несколько ребят стояли у окна над доской для шашек; остальные, видимо, занимались, кто чем хотел,
— Встать! Смирно! Товарищ гвардии генерал, второе отделение пятой роты на самоподготовке…
Генерал пробыл здесь недолго — пожурил за то, что, вместо приготовления уроков, занимаются шалостями, спросил о воспитателе:
— А где старший лейтенант Стрепух?
— Не могу знать! — браво ответил широконосый воспитанник в гимнастерке, измазанной мелом. — Старший лейтенант сегодня еще не приходил.
— С утра не было?
— Так точно, с утра!
Дежурному по училищу Полуэктов приказал немедленно вызвать к нему с квартиры Стрепуха, а в его отделение послать для надзора другого офицера.
Сигналист, посланный за Стрепухом на дом, застал его лежащим на постели в сапогах. Он был убежденным холостяком и жил так, как ему хотелось. Со скучающе-любопытствующим видом Стрепух перелистывал «Королеву Марго» Дюма, смачно поплевывал на пальцы, прежде чем перевернуть засаленную страницу. С массивного, словно высеченного из красного камня лица Стрепуха не сошло выражение скуки, когда он услышал, что его вызывает генерал. Он неторопливо поставил длинные ноги на пол и спросил, позевывая и небрежно похлопывая кончиками пальцев по губам:
— Немедленно?
— Так точно, немедленно…
— Ну, порядок, идите… — величественно отпустил он связного. Пребывание в училище Стрепух считал для себя печальным недоразумением, злой превратностью судьбы. В душе презирая «шкрабов», «синечулочниц» и «штафирок», как называл про себя преподавателей Стрепух; он смотрел на свою воспитательскую работу как на явление временное, как на перекидной мостик в будущее, где ему виделась «настоящая служба», — хотя бы командиром батальона, «настоящая власть» и быстрое продвижение по служебной лестнице, а не это «копанье в психологии и педагогике». Он хотел бы немедленно покинуть училище, но делать это со скандалом не входило в его расчеты. Поэтому лучшей для себя «нормой поведения» Стрепух считал бездействие — пусть начальство отчислит в линейную часть.
Справедливость требует сказать: строевую службу, в ее очищенном от кропотливых обязанностей виде, старший лейтенант любил, безупречно знал тонкости команд, разные «штучки», вроде казуистического требования показать на топографической карте магнитный меридиан, у винтовки — пресловутый мулёк или назвать ее восьмую часть.
И еще одно качество неоспоримо признавалось за ним, даже ставилось начальством в пример — внешняя аккуратность. Пуговицы шинели сияли у него так, что в них можно было смотреть, как в зеркало, белоснежный подворотничок выглядывал из-под кителя ровно настолько, насколько ему полагалось выглядывать. Событием необъяснимым и из ряда вон выходящим было бы появление старшего лейтенанта Стрепуха в нечищеных сапогах. Он был в училище ходячим наставлением для военнослужащих и, если возникало сомнение, нужно ли звездочку на фуражке носить поверх ремешка или следует прятать под него, — поглядывали на фуражку Стрепуха.