Алые погоны
Шрифт:
Ковалев побледнел и не двигался с места.
— Почему вы на меня кричите! — вдруг выкрикнул он.
— Заправьте койку, — как можно спокойнее повторил приказание офицер, но на скулах у него проступило красное пятно. Ковалев, с трудом отрывая ноги от пола, подошел к своей койке и, словно чужими, одеревенелыми руками, поправил одеяло.
— Ну, вот теперь хорошо, — обычным спокойным тоном сказал Сергей Павлович, — можете идти в класс, но я, очевидно, вынужден буду написать неприятное для вашей мамы письмо.
Володя хотел что-то сказать, но с отчаянием махнул
В классе Лыков добродушно хлопнул по плечу Ковалева.
— Послушался бы меня…
— Пошел к чорту, — вяло сбросил с плеча руку Володя. — И без тебя тошно, — как бы оправдываясь, добавил он и прошел к своей парте. Почему его все раздражает? Почему откуда-то вдруг поднимается грубость, и он не в силах справиться с ней, откуда желание противоречить и не подчиняться. А впрочем, так ли он виноват? Долго еще его будут третировать, как младенца? Он давно вышел из возраста, когда нужна мелочная опека!.. И когда же, наконец, удастся увидеть Галинку, хоть бы написала несколько строк…
Во время большой перемены старшина принес письмо. Мать писала Володе:
«Здравствуй, родной мой мальчик!
Хотя ты и просил меня не упоминать в письмах о твоем поведении, говоря, что у тебя от этого портится настроение, но я хочу еще раз, и последний, возвратиться к этому. Знаешь, почему у тебя такие скачки? Ты не выработал в себе силу воли.
Дорогой мой! Ты знаешь, что нас с тобой всего двое — проклятый немец отнял у нас твоего отца. Я все силы души, все чувства перенесла на тебя. Мне больно будет, если ты вырастешь не таким, как мечтал папа. Поэтому мне тяжело было читать те строки письма, где ты говоришь о своем недовольстве воспитателем.
Володя! Твое училище — это твой дом, воспитатели — родители. Им партия поручила воспитывать тебя, поэтому надо точно выполнять все их приказания.
Если ты любишь меня как мать, уважаешь как старшего товарища, если дорожишь моим здоровьем, — прислушайся к моим советам».
Р. S. «Сыночек, я уже готовлюсь к твоему летнему приезду и, конечно, забирай с собой Семена. Я сделаю вам бисквит, такой же, как тот, что вы с папкой таскали у меня из буфета».
Володя медленно вложил письмо в конверт и вышел из класса: ему хотелось остаться наедине со своими мыслями.
… Когда около шести часов вечера Боканов проходил коридором, потух свет. В последнее время это случалось довольно часто: ремонтировали основную электростанцию, а подстанция не справлялась
Нащупывая стену, капитан завернул вправо, затем влево, решил, что он у выхода на улицу, но оказался в каком-то незнакомом месте. Вокруг бегали с громким криком невидимые человечки, и, судя по голосам, Сергей Павлович решил, что попал в роту Тутукина. Капитан невольно прислушался к разговорам;
— Получил двойку, плакать хотелось, а нельзя…
— Почему?
— Мужество мешает… — И шопотом: — Я ведь фамилию хочу переменить…
— На какую?
— Кожедуб…
— О-о-о, — послышался почтительный возглас. И после короткого молчания:
— А я на улице офицера выберу и сзади иду. Ему все честь отдают, а получается — вроде мне.
— Здорово! — одобрил первый голос и вдруг решительно:
— Старшего лейтенанта Стрепуха терпеть не могу!
— Почему?
— Он думает только, чтоб ему хорошо было… он не любит нас, а только притворяется…
— Ему так надо, — презрительно согласился второй.
— А ехидный! Ко всякому делу не просто, а с подходцем. Другой прямо сказал бы: «Пора уроки готовить». А он нет: «Ну, что, — передразнил голос в темноте, — все тем же занимаешься? Вас кормят, обувают, а вы бездельничаете? Человека из тебя не выйдет…».
«Любопытно, — вскользь подумал Боканов, — как мои относятся ко мне?» Эта мысль пришла ему впервые — никогда, ни раньше в школе, ни в училище, он не интересовался, любят ли его учащиеся. Просто он считал этот вопрос праздным, не стоящим внимания. Важно делать для них все, что можешь, требовать в полную силу, держать ответ перед своей совестью: все ли сделал? Так ли сделал, чтобы росли настоящими гражданами? Остальное — признательность, благодарность, нежные чувства — дело десятое и придет само. Конечно, приятно это «приложение» к твоему труду, но разве обязательно оно сейчас? Да и зачем? Пощекотать самолюбие? Умиляться своей миссией? Пусть этим занимаются педагогические сластёны…
— Максим! — раздался крик совсем рядом.
— Ну, чего ты, Сенька, орешь? — отозвался кто-то справа от Боканова.
— Максим, я, знаешь, придумал спор. Сегодня перед обедом взял четыре листка. На одном написал — «4 борща», на другом — «4 соуса», на третьем — «4 хлеба», на четвертом — «4 компота». Подговорил Авилкина, Мамуашвили и Кошелева — начали тащить. Мне четыре борща досталось, уж я ел, ел — чуть не лопнул.
И эти пробежали мимо.
«Все-таки, как мало знаем мы их мир и повадки», — подумал Сергей Павлович, — выбираясь на свет появившейся в вестибюле свечи.
Капитан почти достиг выхода, когда какой-то мальчуган, нечаянно толкнув его, пустился стремглав убегать в темноту. «Эк, пострел!» — подумал Боканов. В это время две барахтающиеся фигуры стали приближаться к Сергею Павловичу.
— Товарищ капитан, — послышался запыхавшийся голос — привел!
— Кого? — удивился Боканов.
— Авилкина привел.
— Да зачем он мне?
— Он вас толкнул и не извинился…
— А-а… это хорошо, что вы учите его вежливости, — одобрил Боканов. — Я думаю, в другой раз он сам догадается извиниться.