Аляска
Шрифт:
– Смотря где ночевать, - осторожно ответила я.
– А вон моя избенка, - указал старик на ветхий деревянный дом на краю пустыря.
– Живу я один. Печка затоплена, на топчане место есть. Вещи просушишь, выспишься в тепле. Вареную картошку будешь? С огурчиками?
Я непроизвольно сглотнула. Но постаралась сказать как можно более сдержанно:
– Буду. Картошку я люблю.
Старик почесал седой мох на подбородке.
– Ну, тогда за все про все - пять рублей!
Пять рублей! И это за ночлег на топчане и тарелку вареной картошки? Классный дед!
– Договорились, - сказала я.
– Вас как зовут?
– Потапыч. А тебя?
Через час я сидела в жарко натопленной избе за столом с Потапычем и блаженствовала! Передо мной стояла тарелка горячей картошки с постным маслом, лежали ломти черного хлеба, брусочки сала и свежие огурцы! Одну тарелку я уже умяла и теперь наслаждалась чувством сытости и теплом. На мне был сухой комбинезон: перед ужином я умылась и переоделась. Все мои мокрые вещи Потапыч развесил в избе на веревке. А разбухшие вафельные торты, сырые пачки чая и блоки сигарет положил на печь.
– Не боись, будут как новенькие!
– говорил он, наливая в стакан из большой стеклянной бутыли мутный самогон. Он предлагал и мне, но я отказалась.
– Насчет этого не беспокойся! Кстати, твои подарочки для зэков дорогого стоят! Уж я знаю!..
– Откуда?
– спросила я, с удовольствием отхлебывая из кружки дымящийся черный чай.
– Да был я там...
– задумчиво подвигал тяжелой челюстью Потапыч.
– На этой вот зоне сидел, куда ты завтра пойдешь. А когда освободился, остался в Славянке, пошел на завод работать. Как говорится, на свободу - с чистой совестью!
– Он опрокинул в себя стакан самогона и крякнул.
– И не жалею!
– вызывающе посмотрел он на меня.
– Хоть и в годах уже был, а все успел: и любовь встретил, и дом построил, и детей мне жена родила!
– А где же ваша семья?
Потапыч поднял на меня блеклые глаза:
– Клава моя умерла. Дети разъехались. А я вот теперь таким, как ты, помогаю...
– Он тяжело поднялся со стула.
– Ладно, посидели, и будя. Хорошего понемножку. Завтра утром покажу тебе дорогу в колонию. А сам на рыбалку пойду... Я тебе на топчане постелил, но могу раскладушку дать. Сгодится топчан-то?
Я вспомнила свой ночлег на шоссейной насыпи и сказала:
– Еще как сгодится, Потапыч! Спокойной ночи.
Мне казалось, что стоит прилечь, и я усну мгновенно. Но не тут-то было. В ночной тишине и покое мое измученное тело стало рассказывать о своих страданиях. Стонали мышцы, ныли суставы, саднили царапины, чесались комариные укусы. Вчера вечером я провалилась в сон, не успев почувствовать под собой каменистое ложе насыпи. Теперь жесткая поверхность топчана не давала мне покоя. Я вертелась с боку на бок и никак не могла устроиться.
Наконец, я отчаялась уснуть и села на постели. Посмотрела на часы, они показывали полночь. Из-за фанерной перегородки
Меня обняла ночная прохлада. Я с удовольствием вдохнула свежий сырой воздух и сошла с крыльца. Вокруг было тихо. Дождь прекратился. Из-за тучи выглядывала луна, освещая пустырь и развалины завода... В здании милиции во всех окнах первого этажа горел свет. Я пересекла небольшой, заросший травой участок и вышла за калитку.
Со стороны поселка раздался шум мотора, во дворах залаяли собаки.
– Небось зэков со станции везут, - прозвучал позади меня голос Потапыча. Он неторопливо шел от дома в накинутой на плечи телогрейке.
– Слышь, автозак идет?
– Он встал рядом.
– Захотел воды попить, смотрю - нет тебя. Вышел вот проведать. Не спится? С дороги бывает...
– Зэков? С какой станции?
– С железнодорожной. Есть здесь в десяти километрах станция Бамбурово... На нее новые партии заключенных в спецвагонах привозят. Оттуда - в колонию, в автозаках. А вот если ночью поезд придет, сюда почему-то доставляют. На зону утром отправят, ага.
Дверь в здании милиции распахнулась, из нее выбежали несколько милиционеров с автоматами, один из них держал на поводке овчарку.
– Пойдемте!
– потянула я за руку Потапыча.
– Посмотрим.
Не знаю, что меня туда влекло.
– Неймется тебе!
– ворчал старик, ковыляя за мной в смятых шлепанцах по пустырю.
– Завтра в колонии все увидишь!
Когда мы приблизились к зданию, к нему подъехал грузовик.
– А вот и автозак!
– кивнул на него Потапыч.
Кузов машины представлял собой цельнометаллический фургон с единственным зарешеченным окном на двери. Из кабины грузовика выскочил солдат с автоматом. Милиционеры построились цепью от входа в здание до двери фургона. Солдат распахнул ее и скомандовал:
– По одному - на выход! Первы й!
В дверном проеме показался бритый наголо мужчина в черных штанах и укороченной робе - летней униформе заключенных. В тусклом свете, льющемся из окон здания, лица его было не разглядеть. Он не мешкая спрыгнул на землю и выкрикнул свою фамилию.
Овчарка громко залаяла. Зэк заложил руки за спину и трусцой побежал вдоль цепи милиционеров в здание. Солдат вызвал следующего заключенного:
– Второй!
В дверном проеме фургона возник другой черный силуэт. Тяжелые ботинки зэка ударились об асфальт.
– Третий!..
Я завороженно смотрела на эту картину. Она вызвала во мне острое, щемящее чувство протеста. 'Вот так и с Отари обращаются!
– думала я.
– Так же и его заставляют фамилию выкрикивать ... Ненавижу все это! Не хочу!!'
Во мне поднялась волна возмущения. И тут же усталость и переживания минувшего дня дали о себе знать. У меня закружилась голова, я покачнулась.
– Ты чего?
– поддержал меня за локоть Потапыч. Я не ответила. В дверях фургона встал следующий заключенный - худощавый, стройный, высокий. Он задрал голову и посмотрел на небо. Я сумела разглядеть кавказские черты лица...