Шрифт:
Глава первая
В комнате было холодно и сумрачно, как в склепе; два громадных полена, пылающих в обширном сводчатом камине, все-таки не могли обогреть это помещение, до того огромное, что даже необъятная четырехспальная кровать, царившая на возвышении в центре, казалась маленькой. Окна были плотно зашторены, так что ветер, завывавший снаружи, в окружавшем дом парке, сюда доносился лишь долгими, едва слышными вздохами, но потоки ледяного воздуха непрерывно шевелили тяжелые занавеси. Над камином висел портрет; пляшущие языки пламени в камине да свечи в канделябрах скупо освещали портрет и небольшое пространство, а дальние уголки зала поглощала тьма.
В
— …Соблюдая заповеди Господни… в благочестии… для взаимной любви, помощи и утешения, как повелел нам Господь Бог наш…
Невеста задрожала, стараясь подавить нарастающий вопль протеста. Повелел Господь Бог! Нет, не Бог, а этот вот полусумасшедший деспот, сэр Чарльз Кел-шелл, ее дед, во имя сжигавшей его всю жизнь ненависти. И никакого взаимного утешения не ждет в таком браке ни ее, ни незнакомца, которому пришлось заплатить, чтобы он женился на ней.
Она украдкой бросила взгляд на молодого человека, но чтобы увидеть его лицо, вынуждена была поднять голову, хоть и отличалась высоким ростом. Перед нею на фоне окружающего мрака четко вырисовывался профиль с прямым носом и решительным подбородком, в уголках твердо очерченных губ затаилось безрассудство, глаза смотрели прямо перед собой, светлые с золотистым отливом волосы гладко зачесаны и на затылке перевязаны широкой черной лентой. На всей наружности лежал отпечаток этакой небрежной элегантности, и если бы ей не сказали, то и в голову бы никогда не пришло, что каких-нибудь две недели назад он пребывал в Ньюгейтской долговой тюрьме. «Жених достаточно красив для любой женщины, — равнодушно заявил дед. — Почитай это за счастье, милая. Я легко мог бы выдать тебя за какого-нибудь старика или урода.» Но она не обольщалась. Сэр Чарльз нашел ей молодого и красивого мужа по одной-единственной причине: от этого союза должны родиться дети, законные наследники столь ревностно оберегаемого богатства.
— …и остави все прочия… — И вновь из груди рвался молчаливый вопль протеста — мятежной кульминации всей ее жизни, полной бесплодного бунтарства. На сей раз крик едва не сорвался с губ, и сорвался бы непременно, если бы не пристальный взгляд сэра Чарльза. Выцветшие голубые глаза, утонувшие в желтой морщинистой коже, — но при этом до нелепости живые, сверкающие — предупреждали ее, что очередной бунт закончится тем же, чем и все предыдущие: униженным поражением.
— …в горе и в радости, в богатстве и бедности… — Он-то разбогатеет, этот нищий, которого купил дед. Разбогатеет сначала на ее отнюдь не маленьком приданом, а потом, после смерти старика, и на всем поместье и состоянии Келшеллов. Неудивительно, что он согласился на такую бесчестную сделку. Словно со стороны слышала она свой голос, дающий согласие, произносящий пустые, ничего не значащие обеты любить, почитать, слушаться.
— Сим кольцом брачую тебя… — Тонкий золотой ободок становился кандалами, приковавшими ее к будущему, выбранному для нее сэром Чарльзом; будущему, в котором ее собственные надежды, мечты, опасения в расчет не принимались, да и когда они вообще что-нибудь значили для него? И сама она чем была, как не пешкой в этой нескончаемой игре в ненависть и месть?
— …и предаюсь тебе душою, телом и всем своим земным достоянием… — Теперь ей хотелось истерически расхохотаться, ибо ей ли в действительности следовало произносить сии
Капеллан провозгласил их мужем и женой, были прочитаны все подходящие к случаю молитвы, даны все необходимые благословения, и церемония, в этот холодный февральский вечер 1761 года соединившая Антонию Келшелл и Джеррена Сент-Арвана пожизненными узами, пока не разлучит смерть, завершилась.
Сент-Арван находился в престранном расположении духа, в котором почти поровну было злости, стыда и беспокойства. До самого приезда в Келшелл-Парк он и понятия не имел, что от него потребуется. В Ньюгейте к нему пришел капеллан, Эдвард Торнбери, принесший поразительное известие: сэр Чарльз Келшелл, о котором Джеррен до сей поры даже не слышал, уплатил все его долги и теперь, являясь единственным кредитором, готов аннулировать все обязательства в обмен на некую особую услугу. Услугу, по твердому ручательству мистера Торнбери, никоим образом не вступающую в противоречие с законом.
Джеррен, разумеется, преисполнился подозрений. Откуда мог старый джентльмен, по словам того же Торнбери прикованный к постели где-то в глубине Глостершира, узнать такие подробности о совершенно незнакомом человеке? Откуда, в самом деле, он вообще узнал о его существовании?
Ответ Торнбери был вполне искренним: — Я, сэр, сообщил ему все это. Я ведь родился в поместье Сент-Арван, но уехал оттуда еще во времена вашего деда. А сестра моя так и живет там, от нее-то и узнал я о ваших несчастьях. И надеюсь сослужить службу и вам, и сэру Чарльзу, в доме которого тружусь вот уж тридцать лет.
— Тогда окажите мне особую любезность, мистер Торнбери, скажите, что конкретно ваш хозяин от меня хочет.
— Сожалею, сэр, но я не волен раскрывать более того, что уже сообщил. Сэр Чарльз совершенно ясно распорядился об этом. Если вы хотите получить свободу, то должны безо всяких вопросов выполнить все требования сэра Чарльза.
После этих слов в мрачной камере, где они беседовали, воцарилось молчание. Наконец Джеррен снова обрел дар речи.
— Неужели вы говорите серьезно? Предлагаете, ничего не спрашивая, оказать неизвестную услугу незнакомому человеку, слепо доверившись его приглашению? Нет уж, благодарю покорно!
Он резко отвернулся к маленькому зарешеченному оконцу и, ухватившись за прутья, уставился на снег, слабо мерцавший снаружи в холодных зимних сумерках. Если этот Торнбери не лгун и не безумец, то открывается путь к свободе, однако в таком чуде все же имеется изъян. Должен быть. Фортуна не дарует так просто своих милостей, ничего не требуя взамен. Хотя за возможность избавиться от Ньюгейта никакая цена не может показаться непомерной! Тут раздался голос Торнбери: — Позвольте заметить, сэр, что я нахожу ваши колебания странными и никоим образом не отвечающими ни традициям вашего семейства, ни вашей собственной репутации.
— Необузданных Сент-Арванов, да? — В голосе Джеррена, снова повернувшегося лицом к капеллану, зазвучала мрачная насмешка. — Да, мы заслужили это прозвище за безрассудство и глупость, и я сам немало сделал для поддержания традиции. Однако соблаговолите удостовериться, куда это меня привело. И потому, так ли уж странно, что мне было бы желательно принять теперь какие-то меры предосторожности?
— Если сюда вас привело безрассудство, мистер Сент-Арван, то предосторожность в нынешней ситуации, скорее всего, окончательно захлопнет за вами двери. Позвольте узнать, сколько вам лет?