Алмаз
Шрифт:
искренне не понимала. — Костя, сейчас не время шуток? — ломая голову, дошла и до такой интерпретации его слов.
— Я не шучу, — лицо оставалось невозмутимым, и я начинала верить, что он говорит совершенно серьезно.
— Храбрость не нужна, чтобы у…. — замолкла. Язык не поворачивался снова произнести «убить».
— Она нужна, чтобы защищаться, — сжал мои плечи, — сражаться за свою жизнь.
Снова эти высокопарные слова, которыми меня пичкали после смерти отца!
— Меня иногда просто бесит, — выплюнула последнее слово, — что ты смотришь на мир через призму искусства, как-то абстрактно и возвышенно, — сделала несколько шагов назад, отдаваясь во власть промозглого ветра. — Всё можешь описать красивыми
— Так объясни! — моя нервозность передалась и Косте. — Может, я пойму! По крайней мере, постараюсь понять!
— Как? — было криком отчаянья. — Как такое объяснить? Как передать словами, что я чувствовала, когда пришла в себя в больнице, отходя от наркоза после многочасовой операции, и мне подтвердили смерть отца, а потом заявили, что тот мужчина, в которого я стреляла, тоже недавно скончался. В тот момент думала, что сойду с ума. — Как могла, старалась описать то свое состояние, что именно творилось у меня в душе. — Ты хоть представляешь, что такое видеть по ночам смерть отца? Никогда не забуду его взгляд: потухший, холодный, — этот образ навсегда отпечатался в памяти. — Подумать не могла, что последнее воспоминание об отце будет таким, — меня, как в трясину, затягивали воспоминания, но я не давала им полностью завладеть мной, концентрируясь на словах, что хотела, просто обязана сказать. — Следующие недели жила как в забытье, постоянно на обезболивающих и успокоительных. Не могла по-человечески утешить маму. Сама не могла нормально выплакаться. Даже спокойно похоронить папу не дали. Только мне удалось вырваться из больничной палаты, как сразу попала в суд. Слушанья, допросы, следственные эксперименты….Я согласна была на все, лишь бы меня оставили в покое. Хотела, чтобы этот кошмар закончился, чтобы пап был жив, чтобы мы никогда не останавливались на той проклятой заправке…. — голос сорвался на плачь, но мне удалось сдержать слезы. Видела, что Костя хотел утешить меня, но я запретила ему это делать, качнув головой. — Все папины друзья из МВД, конечно же, сделали все возможное, чтобы мне дали условный срок, — говорила уже более скупо на эмоции. — Да, в тюрьму я не села, но клеймо убийцы навсегда останется на мне. Отчасти и из-за этого я уехала из родного города, — буря внутри меня утихла так же быстро, как и разыгралась.
— Не буду читать тебе лекции о добре и зле, — прочистил Костя пересохшее горло, — о «тварях дрожащих и право имеющих». Не могу сказать и, более того, понятия не имею, — медленно, шаг за шагом, приближался ко мне, — как бы я поступил, оказавшись на твоем месте. Возможно, струсил бы. — Преодолел последнее разделяющее нас расстояние и вернул в свои объятия, — но одно я знаю точно — я люблю тебя. А остальное пусть катится к черту!
Больше похоже, что это я на короткой ноге с его приспешниками.
— А если я скажу, что иногда меня одолевают демоны прошлого, — никогда не была на исповеди, но думаю, сейчас это была она самая, — накрывает безотчетная паника? Что если ты спросишь меня, сожалею ли о содеянном, я не смогу уверенно ответить «да»? И я до сих пор не знаю, встань передо мной вновь выбор, поступила бы иначе?
Я показала свою темную сторону, и теперь дело было за Костей. Готова была принять любое его решение.
— Все равно люблю, — казалось, его ни сколько не напугали мои слова.
— Почему? — мне была непонятна его доброта. — Сам говорил, что веришь поступкам, а не словам. Вот тебе поступок.
— Я уже говорил: храбрый поступок, — не побоялся повторить, не смотря на то, как я отреагировала в первый раз на эти слова.
Вот то в нём, что всего несколько минут назад раздражало меня, теперь
Все боялась, что мой секрет разрушит наши с Костей отношения, но сейчас делала это собственными руками. Не за что спустила на парня всех собак. Его единственной ошибкой было то, что он выбрал не ту девушку, влюбился в не ту.
— Прости, — покаянно склонила голову. В ней еще была куча тараканов, что давно нашли там пристанище, и я мечтала махом разогнать их всех, рассказав о прошлом. — Долгие годы я наблюдала за отношениями родителей. Может, они были неидеальными (бывали и ссоры), но они любили друг друга. По-настоящему. Я видела, что случилось с мамой, когда мы потеряли отца. Не знаю, как она держалась, как находила силы поддерживать и нас с Максом. Однажды, спустя много месяцев после похорон, я застала ее в спальне. Она держала в руках папин свитер, задумчиво разглядывая его. Аккуратно стряхивала с него несуществующие пылинки, потом поднесла к лицу, вдохнув его запах, и зарыдала. Так отчаянно, безутешно. Не хотела, чтобы она знала, что я видела ее такой и сбежала из дома. Тогда я решила, что никому не позволю разбить мое сердце. Лучше не любить, чем так страдать. Знаю, это трусливая позиция, но я не хотела больше боли.
14. Всё тайное…(вторая часть)
Костя молчал, долго молчал. Наверное, наконец, осознал, что он не тот человек, который убережет меня от обид и разочарований. С ним, как не с кем другим, мне скорей всего грозит все это пережить. Но теперь поздно о чем-то сожалеть, я уже зашла в эту реку и еще немного и окунусь в омут с головой. Я знала на что шла, и все равно отправилась в это опасное приключение. Наконец, я поняла, что же так рьяно мама все эти годы пыталась до меня донести: любовь стоит того, чтобы рисковать.
— Я рано, будучи еще совсем зеленым, — тихо заговорил Костя, а его взгляд был устремлен куда-то вдаль, — привык к публичности, к вниманию. Привык рассказывать обо всем, что со мной происходило в моей жизни, — голос звучал уже более уверено. — Как правило, это была полнейшая хрень: неудачные романы, разгульные тусовки. О таком можно поведать всей стране — ерунда. — Он перевел взгляд на меня — Но то, что между нами, должно быть неприкосновенным. — Казалось, каждое его слово было произнесено только для меня и должно быть услышано только мной и ни кем иным. — Не хочу, чтобы тебя обсуждали, не хочу выставлять тебя на обозрение, как вещь. Никаких интервью, никаких Премий. Ты только моя, а любопытные пусть найдут себе щелочку в другой двери и подглядывают еще за чьей-нибудь жизнью.
Похоже, у Кости произошла значительная переоценка жизненной позиции, да и я за последние месяцы стала более гибкой во многих отношениях. Постепенно мы меняли друг друга. Нет, не подстраивались, в каких-то моментах переступая через себя, а помогали расти над собой, шлифуя, как необработанный алмаз, все неровности характера. Хотелось надеяться, что мы делали друг друга лучше. Мне это точно было необходимо.
— Что будет с прессой? — меня волновало, что журналисты теперь с еще большим рвением начнут на нас охоту. — Тебя изведут вопросами. Как мы выберемся из этого скандала?
— Для репортёров у меня один ответ, — хитро улыбнулся. — Без комментариев.
— Это ты-то и без комментариев? — не верила, что такой словоохотливый человек, как он, будет спокойно помалкивать в сторонке.
— Без комментариев, — пожал плечами.
— Ты что на мне испытываешь свою систему? — меня начало веселить его дурачество.
— Без комментариев, — заладил как попугай.
— Я люблю тебя! — выбила его из колеи.
— Без… — оборвал фразу на полуслове, когда до него дошел смысл сказанного мной. — И я тебя.