Алхимия убийства
Шрифт:
Перун не слышит, но видит в иллюминаторе шлема перекошенное в агонии лицо Дюбуа.
Влад говорит:
— Он хочет сказать нам, что не может дышать.
— Он может дышать. Все, что ему нужно сделать, это снять шлем. Сними его. — Перун похлопывает себя по голове. Он медленно произносит слова, артикулируя их так, чтобы Дюбуа понял.
Мысли разбегаются в голове Дюбуа. Он старается понять, что говорит Перун. По жесту Перуна он догадывается, что надо сделать. Снять его? Если он снимет шлем, чтобы дышать, то вдохнет бактерии.
Что сказал Влад о микробах, когда они
57
Нелли и Жюль
Я жду на платформе, когда появляется Жюль в сопровождении носильщика, толкающего тележку с двумя большими чемоданами.
— Готовы к приключениям во французской глубинке? — спрашивает Жюль таким тоном, что я ожидаю подвоха.
— Все мои расследования обычно оборачиваются путешествиями по Дантову аду. Они становятся приключениями, лишь когда я в тепле, в безопасности и рассказываю о них друзьям по прошествии некоторого времени.
— Вы очень интересная женщина, Нелли. Когда-нибудь я сделаю вас персонажем своей книги.
Я расплываюсь в улыбке. Иногда Жюль говорит вещи, которые согревают мое сердце.
— Пора садиться в поезд. — Он подает мне руку. — Где ваш багаж?
Я показываю свой саквояж.
— Вот он. — Мне доставляет удовольствие видеть, как он переводит взгляд с моего саквояжа на свои два чемодана. — Припоминаете, мсье Верн, что Филеас Фогг отправился в путешествие вокруг света с ручным саквояжем, в котором находилось две рубашки, три пары носков и много денег.
— Знаете, что мне в вас нравится, Нелли?
Я снова сияю улыбкой.
— Что?
— Ничего. Абсолютно ничего.
В вагоне очень жарко, и под равномерный стук колес я погружаюсь в сладкий сон. Когда я просыпаюсь, Жюль сидит в том же самом положении, что и раньше. Он курит трубку и читает.
Как только Париж остался позади, по французской сельской местности, подобно волнам на воде, один за другим побежали холмы. Крытые соломой хижины и волы, тянущие плуг, напоминают сюжеты на литографиях фирмы «Курьер и Айвз». Я росла в Пенсильвании, в сельской местности, очень похожей на эти пейзажи. Хотя они живописны и очаровательны, за этой красотой кроется тяжелый труд — иногда с рассвета до заката и при плохой погоде. И бедность. Не многие мелкие фермеры живут в достатке. Обычно они носят домотканую одежду и едят то, что выращено на ферме. У них нелегкая жизнь и порой жестокая. Бедным фермерам живется не лучше, чем заводским рабочим, выполняющим рабский труд.
Когда я схожу с поезда, прохладный легкий ветерок ласкает мне щеки. Как приятно оказаться на свежем воздухе после вагонной духоты. Железнодорожная станция — это билетная касса и узкая деревянная платформа, открытая всем стихиям.
Жюль разговаривает с кассиром. Через несколько минут он возвращается.
— Надо спешить. Я договорился, нас отвезут на том дилижансе. — Он показывает на другую сторону дороги. — Здесь только один дилижанс, и он ждет пассажиров с поезда. Деревня отсюда в часе езды. Мы должны
Слушая разговор Жюля с извозчиком, я понимаю, что имел в виду Жюль, говоря, что здесь в стране многие недостаточно хорошо говорят по-французски и поэтому не могут давать показания в суде без переводчика. Я понимаю лишь общий смысл того, о чем говорит кучер.
Когда мы разместились в дилижансе, я спрашиваю Жюля:
— Почему вы выбрали именно эту деревню?
— Наш кучер несколько раз туда и обратно возил человека, который подходит под описание Перуна. Он больше не видел его с тех пор, как отвез на станцию несколько месяцев назад, а незадолго до этого он доставил в деревню посылку из Института Пастера. Он что-то еще возил Перуну, но запомнил эту посылку особенно, потому что на ней было указано имя Пастера.
— Вы не спрашивали у него, как выглядит этот человек?
— Его описания такие же неопределенные, как и ваши: на вид ему лет тридцать — сорок, у него окладистая борода и длинные волосы. Красный шарф он не носит — видимо, потому, что за пределами Парижа шарф революционера привлек бы больше внимания, чем ему хотелось бы. Кто-то из жителей деревни должен знать его.
— Если они пожелают говорить.
— За несколько франков у большинства развяжется язык.
На закате дня в небе собираются темные облака. Дорога вся в рытвинах, и мы едем медленно. По обеим сторонам дороги тянется высокий плетень.
— Да, вот еще что! — восклицает Жюль, словно забыл сообщить что-то важное. По более высокому тону его голоса и прищуру глаз я догадываюсь, что меня должно повеселить его сообщение. — Деревня, куда мы едем, совсем небольшая и бедная. И там только один постоялый двор и одна комната.
— Откуда вы знаете? Вы посылали туда телеграмму?
— Кучер сказал мне. Одна комната. И она свободна с тех пор, как уехал Нуреп.
— Во всей деревне только одна комната?
— Да, один постоялый двор и одна маленькая комната. — Он поджимает губы и изображает на лице притворное огорчение. — Это еще не все.
— Я слушаю.
— Мы должны записаться как муж и жена. Иначе они не сдадут комнату.
Бедный Жюль, он ждет, нет, жаждет увидеть что-то вроде женского потрясения. Вместо этого я хлопаю ресницами и застенчиво произношу:
— Замечательно, дорогой. — Выждав несколько мгновений, я сражаю его своим бессердечием. — Как бы вам не промокнуть до нитки, если у них нет хлева.
Следы бедности в сельской местности, что мы проезжаем, видны повсюду. Люди более низкого роста, чем в городе, словно они в какой-то момент перестали расти. Я говорю об этом Жюлю.
— Большинство французских фермеров живут зажиточно, как английские и американские. Но вы правы, это бедный район, и люди здесь еле-еле сводят концы с концами. Вероятно, они едят мясо только по праздникам.
Перед глинобитной хижиной я вижу девочку лет четырнадцати-пятнадцати, не больше, хорошенькую, как все девочки, но уже изможденную. Она, возможно, за свою жизнь ни разу не мылась в ванне, и кроме той одежды, что на ней, у нее ничего нет.