Алхимики

Шах Лия

– Да.
– прошептала женщина, хоть это уже и совсем не было так. Она не знает, почему эти слова вырвались из ее рта, как они вообще могли там появиться, но сказанного не воротишь. Сглотнув вязкую слюну, женщина быстро вернулась в корвет и уехала домой. Дело сделано. Осталось решить, как жить дальше, и жить ли вообще.

Она уехала, а Малтаэль сидел на скамейке под проливным дождем и ледяным ветром. Сидел опустив голову, и черные волосы падали на его худое лицо. Он сидел час, сидел два, сестра спокойно ждала, что он будет делать, и когда дождь все-таки стих,

а на горизонте забрезжили первые лучи рассвета, он поднял голову к небу, и взгляд его был чернее самой темной ночи. Он так мало успел пожить в этом мире, но кое-что уже понимал.

Например то, что мама больше не вернется.

Она соврала ему. Она не любит его. Она такая же, как и другие. Она хочет его смерти.

Первый луч солнца коснулся его лица, и глаза Малтаэля вспыхнули алым светом. Алыми же искрами рассыпались веревки на худеньком теле мальчика. Следом они исчезли и с его сестры. Он посидел еще минутку так, не шевелясь, а после широко улыбнулся, спустился на землю, взял Ниалиру за руку и медленно побрел в лес. В той стороне находился его дом.

И мать-предательница.

Глава 6

Проснулась я рано утром. Вот точно уверена, что еще совсем ранее утро, но светло было, будто время уже перевалило за полдень. Быть того не может, я всегда просыпаюсь в пять утра. Еще со школы. Сладко зевнув, потянулась и перевернулась на живот, окончательно завернувшись в одеяло, как гусеничка. Нет, что-то слишком светло. Приподнявшись на локте, с интересом осмотрелась вокруг.

– Вот это номер.
– присвистнула я, уставившись на тело, лежащее рядом.

Тело нагло меня игнорировало, хоть я и видела, что оно уже проснулось. Вот что не так с рабством в этом мире? Где такое видано, чтоб рабы спали с хозяевами? Настя, ты проснулась с мужчиной в одной постели, а тебя волнуют вопросы субординации? Ты слишком долго сидела в лаборатории.

– Лаборатория!
– внезапно осенило меня, и я вскочила с постели. Но меня победило одеяло.
– Ай.

– Упала?
– раздался участливый вздох с кровати.

Раздаться-то раздался, но вот помощи не случилось. Перевелись джентльмены во всех мирах. Дама на полу валяться изволит, а рабу хоть бы хны. И я обиделась. Вот правда, взяла и обиделась. Чурбан бесчувственный этот раб бессовестный.

Не буду с него ошейник снимать, пусть страдает.

– Упала.
– хмуро ответила гусеничка с пола. В ответ на что с кровати раздался грустный вздох, а потом тихий скрип. Так как спасать меня все еще никто не пришел, делаю вывод, что этот мужлан просто перевернулся на другой бок. Он думает, я дам ему поспать теперь спокойно? Пусть и не мечтает! Женская месть страшна и беспощадна, он еще не скоро узнает, что такое спокойный сон! Химией клянусь.

– Харон?
– голосом, не предвещающим ничего хорошего, позвала я раба.

– Да.
– хрипло отозвался он.

– Что ты делаешь в моей кровати?
– задала я резонный вопрос.

– Сплю.
– дал развернутый ответ мудчина. Простите, я хотела сказать "мужчина".

– Я же сказала тебе

спать в гостиной.
– напомнила я ему его место.

– Не сказала.
– бессовестно соврала наглая морда.

– Сказала!
– повысила я голос, а если бы могла, то еще и ножкой топнула бы.

– Не сказала.
– не меняя тона, повторил он. Он еще и спорить вздумал!

– Но и со мной спать не сказала!
– указала я на очевидное.

– Не сказала.
– легко согласился он, а я аж зубами скрипнула от досады, что не могу ему прямо сейчас когтями в морду впиться. Вот что-то он меня прям бесить начал. Прям очень. Зря он так, ох зря.

– Немедленно вставай с моей кровати.
– выдвинула я требование.

– Встал.
– спокойно ответил он, выполняя приказ.

– А теперь подними меня.
– выдвинула я второе требование.

– ...
– но в ответ прозвучала лишь подозрительная тишина. Мне из-за кровати было не видно брюнета, но колбами клянусь, эта скотина ухмылялась!

– Слышишь?
– капризно повторила я.

– А где ты?
– включил он идиота, виртуозно играя на моих нервах. Типа если я его не вижу, то и он меня не видит?

– Слушай, я же все равно встану. С помощью или без, но встану. И отомщу. Не боишься?
– тихо и нежно произнесла я.

– Боюсь.
– совершенно серьезно брешет этот засранец.

И вот так мне захотелось посмотреть в глаза этого урода, что я нашла в себе силы, извиваясь, как самая толстая в мире гусеница, доползти до угла кровати и выглянуть из-за него. Говнюк стоял, как памятник самому себе, явно в последний момент успев нацепить на лицо вот эту постную мину, но хватило его не на долго. Едва он увидел мое злое красное лицо в плотном коконе белого одеяла, как его выдержке пришел конец. И пока я сверлила его злобным взглядом, он ржал, как последний мудак.

– Ну все! Это война!
– дошла я до точки кипения, представляя, как мое одеяло превращается в плотное облако пара, набрасывается на Харона и снова превращается в одеяло, опутывая его с длинных ног до дурной головы.

– Что?
– только и успел шокировано выдохнуть он, падая на пол и изумленно глядя на одеяло и меня.

– Все.
– развела я руками, встав с пола и отряхивая свою ночную рубашку. Красивую, до пола, с кружавчиками и высоким воротом. Она была пошита из белой плотной хлопковой ткани в мелкий сиреневый цветочек. Очень миленькая между прочим, с длинным рукавом.
– Вот лежи теперь здесь и думай о своем поведении.

Поймав его взгляд с прищуром и полюбовавшись на плотно сжатые губы, я высоко задрала нос и гордо продефилировала к окну, намереваясь уточнить у местного светила причины такого раннего восхода. Но едва я выглянула за окно, сразу стало понятно, что светило здесь не при чем. Небо только начало окрашиваться рассветным заревом, и к освещению все еще не имело никакого отношения.

Дело в том, что горел соседский дом. Вокруг бегали люди, сновали какие-то устройства, видимо, предназначенные для тушения пожаров. Это я пожар проспала что ли?