Альфа и омега
Шрифт:
Под шум мотора у него в голове зашептались строки Мириных стихов:
И, как в родах, исступленно тычась,Кровь от плоти, глаза лишь сухи,За песчинку из тысячи тысячЯ уже отмолила грехи.Глаза Миры были действительно сухи. Иногда она открывала их, но Николай чувствовал, что она ничего не видит. «Она неминуемо умрет...» – эта мысль пронзила его насквозь, и, едва коснувшись, искромсала всего изнутри, как
Наконец приехали в больницу. Миру на носилках внесли в приемный покой. Николай нес в руках ее тапочки.
«Неужели эти тапочки – все, что мне от нее останется!» – в ужасе подумал он. Ему хотелось рыдать, но неимоверным усилием воли он держался. Вокруг Миры засуетились сестры и врачи и тут же увезли ее в операционную.
Николая не пустили дальше дверей, ведущих из приемного покоя.
– Подождите! – закричал он и, подбежав к каталке, на которой лежала Мира, поцеловал ее в сухие, как папиросная бумага, губы. На мгновенье ему показалась, что она прильнула к его губам.
Николай метался по приемному покою, как загнанный зверь.
– Мужчина, не мельтешите. Лучше сходите, подышите воздухом, – посоветовали ему.
Он вышел. В холодной февральской ночи светили бесчувственные звезды. Вот и его детище, «Альфа-Омега», никчемный спутник, вертится где-то там в невообразимой вышине, в полутора тысячах километров от Земли. Николаю захотелось стать этим мертвым спутником и созерцать все беспристрастно со стороны.
– Не может быть, чтобы она умерла... не может быть! – горячо шептал он в небо. – Боже милосердный! Чему ты меня этим научишь? Как ты можешь такое со мной сотворить? Я послушался... Я последовал...
– Что же я с Господом торгуюсь?.. – вдруг спохватывался он. – Надо молиться!
Он опустился на колени прямо в снег и, заливаясь слезами, зашептал давно заученную, но ни разу не повторенную им с детства молитву:
– Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли...
Дальше он забыл и принялся повторять то же самое... а потом вдруг добавил:
– Господи, прости мне мою гордыню, прости мое скотское существование на этой земле, отпусти мне грехи мои... Мира – святая. Она столько страдала... Она невинна... Пожалуйста, даруй ей жизнь... Дай нам утешиться ребеночком... Много, много я грешил. Мало я верил в Тебя. Но нет у меня ничего в целой Вселенной, кроме этой несчастной, растерзанной женщины! Пожалей ееНе наказывай меня ее смертью. Накажи как-нибудь иначе, я все приму, но только дай ей жить!
Николай зарыдал и уткнулся лицом в тяжелый, покрытый колючей ледовой коркой снег.
Кто-то тронул его за плечо. Над ним стояла бабка в белом халате.
– Врач велел передать...
– Что? Что? Что? Она умерла?!
– Да не ори ты... Она в операционной. Состояние тяжелое. Еле успели. Ничего пока не обещаем. Что ж вы сорокалетнюю бабу дома рожать оставили?
–
– Будет, будет... Раз доктор велел успокоить, значит, все вроде ничего... Но ты губу не раскатывай. Всякое бывает. Сами виноваты. Пойдем, налью тебе спиртику. Согреешься.
Николай сидел в подсобке и держал в трясущихся руках жестяную кружку с медицинским спиртом. Бабка налила себе тоже.
– Хороший спиртик. С вашего спиртзавода, из Тюбука...
Он залпом выпил грамм тридцать. С непривычки его передернуло. Закусить было нечем. Занюхал рукавом.
– Слабый мужик пошел... – разочарованно выдохнула бабка и легко опрокинула чарку...
– Может, сходишь? Узнаешь, чего там да как... – плаксивым голосом взмолился Николай.
– Ладно, ладно... Только не буянь.
Он тупо уставился на облупленную стену подсобки. Все философские теории, глубокие размышления превратились в едкий удушливый пепел. В голове было пусто, и только мерно бил колокол единственной мысли:
– Только бы была жива! Только бы была жива! – Только бы была жива!
Он исступленно, как магическое заклинание, повторял эти слова.
Когда он заслышал шаркающие шаги возвращающейся бабки, сердце его упало куда-то вниз и, пронзив больничный пол, как масло, умчалось к центру Земли.
– Жива твоя евреечка! И ребеночек жив. Мальчик! С тебя причитается, паря...
Прошло три года. Бангушины по-прежнему жили в Тюбуке душа в душу. Растили сынишку Костю. Имя выбрала Мира, а Николай не возражал.
Однажды Мира принесла из интерната телескоп. У него вываливалась линза, и Николай взялся починить.
– Фто это такое? – спросил трехлетний Костик.
– Это такая труба, в которую лучше видно звезды. Хочешь посмотреть? – весело спросила Мира.
– Хачу тубу! Хачу тубу! – весело закричал Костик.
Они вышли на балкон. Сначала посмотрели на луну, а потом Мира сказала:
– А ты знаешь, Костик, что папа для меня звездочку на небо подвесил?
– Пьявдя-пьявдя? Вёздочку?
– Ага! Хочешь посмотреть? Альфа-Омега называется.
– Мальфа-Бамека?
– Угу...
Мира повозилась с телескопом и показала сынишке звездочку. Тот деловито зажмурил не тот глаз. Мира его поправила.
– Видишь?
– Дя! Вёздочка! — Костик помчался к папе.
– Папа! Папочка! Я твою вёздочку видел, которую ты для мамочки подвесил! Пойдем, покажу...
Николай улыбнулся и заглянул в телескоп.
– По-моему, это Альдебаран, – пробормотал он.
– Сам ты Альдебаран, – засмеялась Мира. – А это моя звездочка, которую ты мне подарил... Мальфа-Бамека называется!
Пояснения к роману «Альфа и Омега»