Александр Первый
Шрифт:
Рылеев с усилием встал и пошел к двери.
— Куда вы?
— За лампой. Темно.
Вернулся в кабинет с лампою. При свете Пестель оказался настоящим Пестелем. Опять заговорил о чем-то. Но Рылеев уже не отвечал и почти не слушал; думал об одном: поскорей бы гость ушел. Голова кружилась; когда закрывал глаза, то мелькали белые руки по красному полю.
— Нездоровится вам? — наконец заметил Пестель.
— Да, немного, голова болит… Ничего, пройдет. Говорите, пожалуйста, я слушаю.
— Нет, зачем же? Я вас и так утомил. Лучше зайду в другой раз, если позволите. Да мы, кажется переговорили уже
Вышли в столовую.
— Не знаете ли, Кондратий Федорович, — сказал Пестель, прощаясь, — где бы тут у вас в Петербурге шаль купить?
— Какую шаль?
— Обыкновенную, турецкую или персидскую. Для подарка.
— Не знаю. Надо жену спросить. Натали, поди сюда, — крикнул он в гостиную.
Вошла Наталья Михайловна. Рылеев представил ей Пестеля.
— Вот Павел Иванович спрашивает, где бы турецкую шаль купить.
— А вам для кого, для пожилой или молоденькой? — спросила Наталья Михайловна.
— Для сестры. Ей семнадцать лет.
— Ну, тогда не турецкую, а кашемировую, легонькую. Я намедни у Айбулатова, в Суконной линии, видела прехорошенькие блё-де-нюи, [31] со звездочками. Нынче самые модные…
Пестель спросил номер лавки и записал в книжечку.
— Только смотрите, торговаться надо. Умеете?
— Умею. В английском магазине намедни эшарп [32] тру-тру [33] купил за двадцать пять и блондовых кружев по девяти с половиной за аршин. Не дорого?
31
От франц. bleu de nuit — темно-синий.
32
От франц. 'echarpe — шарф.
33
Ряд дырочек, в которые пропускается лента (франц. trou-trou).
— Ну и не дешево, — засмеялась Наталья Михайловна: — мужчинам дамских вещей покупать не следует.
Промолчала и прибавила с любезностью:
— Сестрица с вами живет?
— Нет, в деревне. У меня их две. Уездные барышни. Петербургских гостинцев ждут не дождутся. Каждой надо по вкусу, — вот по лавкам и бегаю…
— Избаловали сестриц?
— Что поделаешь? Они у меня такие красавицы, умницы. Особенно старшая. Мы с нею друзья с детства. Меня вот все в полку женить хотят. А по мне, добрая сестра лучше жены…
— Ну, влюбитесь — ж'eнитесь.
— Да я уж влюблен.
— В кого?
— Да в нее же, в сестру.
— Ну, что вы, Бог с вами! Разве можно?..
— Еще как! — улыбнулся Пестель, и опять лицо его помолодело, похорошело.
Но Рылееву почудилось в этой улыбке что-то робкое, жалкое, как в улыбке тяжелобольного или бесконечно усталого. Понять — значит решить, сказать — значит сделать, — полно, так ли? Счет убийств по пальцам и эшарп тру-тру; чувств не имеет, а в сестрицу влюблен. Не такой же ли и он мечтатель, как все они, — только лжет искуснее? Не говорит ли больше, чем делает? «Наполеон без удачи…» — усмехнулся Рылеев и решил окончательно: «он враг; или я, или он».
Пестель ушел.
Как всегда перед сном, говорила мужу о делах: о продаже сена и овса в подгородной деревушке Батове, Рождествене тож, о переводе мужиков с оброка на барщину, о недоимках, о мошеннике-старосте, о взносе семисот рублей процентов в ломбард, о взятке секретарю в Сенате по тяжебному делу матушки. Наконец заметила, что он ее не слушает.
— Спишь, Атя?
— Нет, а что?
— Как что? Я говорю, а ты не слушаешь… Так вот всегда! Ни до чего тебе дела нет, кроме Общества. Но если тебе Общество дороже всего, так и скажи прямо. Ведь ты не один. «Конституция, революция, республика», — а мы-то с Настенькой чем виноваты?..
Говорила плачущим голосом; подождала, не ответит ли. Но он молчал.
— Ну, подумай, Атя: ведь, если что, не дай Бог, случится с тобой, я не вынесу! Так и знай, погубишь и меня и Настеньку…
— Наташа, — сказал он, сердито переворачиваясь с боку на бок, — сколько раз просил я тебя не говорить пустяков. Ну, какое там Общество! Одни разговоры… Можешь быть спокойна: ничего со мной не будет… Ну, полно же, полно, дружок, не мучай себя, не расстраивай, спи с Богом.
— Ах, Атя, Атечка, родненький!.. Ну, что тебе, что тебе это Общество? Ведь сколько можно и так добра сделать! Ведь какой ты у меня умница, какие стихи пишешь, как начальство тебя любит! Ушел бы совсем от них. Зажили бы тихо, смирно, счастливо. Ну, чего еще нужно, Господи!..
Он обнял ее молча, с нежностью. Затихла, еще несколько раз тяжело вздохнула, как маленькие дети, когда засыпают, наплакавшись, и скоро услышал он знакомый, смешной, тоненький храп. В первые дни после свадьбы, когда он восхвалял ее в стихах:
Краса природы, совершенство,Она моя! она моя!— удивлял и огорчал его этот храп; а теперь сладко баюкал, как старая детская песенка.
Но сегодня и под эту песенку долго не мог уснуть. Было душно от натопленной печки, от пуховиков двуспальной постели, от собственного жара и жаркого тела Наташи, от этих милых, слабых сонных рук, которые обвили его, сковали, как тяжкие цепи.
Мне нет преграды, нет законов.И чтоб ее не уступить,Готов царей низвергнуть с троновИ Бога в небе сокрушить! —писал когда-то. А вот теперь наоборот: чтоб их низвергнуть, надо ее уступить.
Наконец задремал, но тотчас же проснулся; видел во сне что-то страшное, не мог вспомнить что и только повторял про себя, в ужасе: «Что это? Что это?..»
Часы в столовой тикали: зеленая лампадка теплилась; слышался тоненький храп. Все, как всегда. Но во всем — новое, страшное — наяву, как во сне. Что это? Что это?
Вдруг понял что. На одно мгновение с ослепляющей ясностью, какая бывает только у внезапно проснувшихся ночью, в совершенной тишине, в совершенном одиночестве, — понял, что не когда-то, не где-то, а тут же, сейчас — вот она, смерть.