Александр Невский

Бегунов Юрий Константинович

Итак, Выбор,сделанный Александром, предстояло не просто подтвердить, но реализоватьна практике, в конкретных действиях, может быть, даже ценой собственной жизни.

Князь Александр приехал из Новгорода во Владимир «в мале дружине», но грозно, как подобает князю. Печален был он, болея душой о будущем Новгорода и всей Русской земли. Князь захотел посоветоваться с епископом ростовским Кириллом, местоблюстителем отсутствующего митрополита. Владыка сказал ему: «Брашно и питие да внидут в уста твоя, и не остави Бога, сотворившего тя, яко инии сотвориша, но постражи за Христа, яко добрый воин Христов». Александр обещал исполнить это наставление, а Кирилл

дал ему Святые Дары в поддержку духовную.

В декабре 1247 года князь Александр выехал из Владимира на Рязань и оттуда в Половецкую степь, донским путем, до первых татарских застав. С ним были свита, дружина, слуги, братья-князья и большой обоз, в котором везли припасы и подарки. Уже к югу от Рязани открылась горестная пустынная картина: равнина была безмолвна и безжизненна, кругом «печально и унынливо, и не видно тамо ничтоже — ни града, ни села, точию пустыни велиа, и зверей множество». В сторону Дона уходила Половецкая степь. Все бывшие станы разрушены, кое-где белели едва заметенные снегом черепа и кости погибших да время от времени попадались каменные памятники — половецкие бабы, или каменные истуканы, не то в шляпах, не то в шлемах, сидящие и стоящие, сутулые, с отвисшими грудями, с руками, соединенными под толстым животом. Таков был своеобразный вход в Тартарию. Попадались вооруженные татарские разъезды и заставы, а уже от застав начиналась конная ямская служба — ямская гоньба, которая соединяла отдаленные кочевья со столицей Сараем и далее с Каракорумом. Отсюда стала распространяться молва: «Князь Александр едет!» Этими же словами якобы пугали своих детей в колыбели «моавитские жены» — татарки. «И промчеся весть о нем до устья Волги», уверяет автор Жития Александра Невского, и «бысть грозен приезд его».

До Сарая-Бату доехали ямской гоньбой. Ханские слуги хорошо встретили князя и его людей, поселили их в роскошных шатрах. На следующий день русичи пошли осматривать город. Трудом рабов от многих покоренных народов Сарай превратился в красивейший город, он достиг чрезвычайной величины — до 30 верст в разные стороны, имел красочные базары и широкие улицы. Однажды князь Александр с братом Андреем и со свитою выехали на конях утром и доехали до другого конца города только в полдень. В городе имелось 13 храмов разных религий. Здесь жили монголы, половцы, черкесы, русские, греки, аланы, персы, арабы. Всего более 100 тысяч человек. А за городом — несметные стада и повозки, шатры, кибитки на многие десятки верст. Бывшие кочевники мало-помалу становились земледельцами и начинали распахивать землю и сеять хлеб, чтобы затем продавать его в иные земли.

Историк В. Т. Пашуто хорошо и подробно описал ставку Батыя. Вот его описание, которое мы приводим полностью:

«Батый со своей ставкой утвердился в центре бывшей Половецкой степи (Дешт-и-Кипчак). Он не сидел на одном месте, а перемещался по Заволжью в зависимости от времени года и состояния кормов — с января по август поднимаясь к северу, а потом откочевывая обратно.

Ставка Батыя оказалась вытянутым в длину городом, но не обычным, а из жилищ, поставленных на колеса. Это были круглые кибитки из прутьев и тонких палок, с дырой в середине для дыма. Размер кибитки зависел от достатка. Стены и двери из войлока, колеса из плетеных прутьев. Верх дома тоже покрыт белым войлоком или пропитан известкой или порошком из костей. Неподалеку большие дома — повозки 26 жен Бату, окруженные маленькими домиками служанок и десятками грузовых плетеных коробьев на колесах.

Странными казались обитатели этого кибиточного города. Особенно причудливо выглядели женщины. На голове они носили нечто круглое, сделанное из прутьев или из коры, высотою в один локоть и вверху четырехугольное, украшенное длинным прутиком из золота, серебра или дерева, либо пером. Все это нашивалось на шапочку, спускавшуюся с плеч. На шапочке и уборе — белое покрывало. Без этого убора они

никогда не появлялись на глаза людям, и по нему узнавали замужних женщин. Девушек же и незамужних лишь с трудом удавалось отличить от мужчин, так как одеяние как у мужчин, так и у женщин было сшито одинаковым образом — кафтаны, спереди разрезанные сверху донизу и запахнутые на груди. А на Руси ведь учили: „Мужем не достоить в женских портех ходити, ни женам в мужних“.

Этот странный город был окружен удаленными от него на 3–4 километра стоянками-поселениями половцев, булгар, русских и других подвластных Батыю народов, а также иноземцев. Купцы, ремесленники, рабы, духовенство — все смешалось тут в одну общую пеструю толпу, которая заполняла огромный базар, сопровождавший орду Батыя.

Орда — это, в сущности, центр поселения, Батыев двор. Все иноземцы точно знали, в какой стороне от ханского двора должны они снимать с повозок свои шатры. Самое видное место в этом поселении занимали русские, среди которых расположилось и прибывшее из Руси посольство. С этого момента ему полагалось от двора довольствие кочевника — кумыс, вино, вареное мясо без соли и просо. Хочешь — ешь, не хочешь — голодай.

Второй человек империи (то есть Бату-хан, ибо первым считался великий хан в Каракоруме. — Ю. Б.) старался окружить себя подобающим великолепием. Привратники охраняли двор, в котором стояли большие, красивые шатры из льняной ткани. Перед сидевшим на возвышенном, подобно трону, месте скуластым, хитрым человеком и должны были преклонять колена русские послы. Вместе с Батыем находилась одна из жен; братья, сыновья и прочая родня сидела на скамьях. Кроме членов семьи, никто без его вызова не смел приближаться к палатке хана.

На середине поляны, перед входом в ставку, стоял стол, а на нем в золотых и серебряных чашах, украшенных драгоценными камнями (каждому ясно — все награбленное), напитки: кумысы, меды, вина. Когда хан брал чашу, певцы, стоявшие неподалеку, пели под гитару.

Управляющий двора допускал к хану не ранее, чем осведомившись о цели прибытия и тех дарах, которыми послы хотят почтить Батыя. И сами князья, и их дары должны были миновать разложенные огни, куда татарские волхвы бросали часть привезенных сокровищ. Упаси Боже было прикоснуться к веревочному пологу шатра. Лишь к коленопреклоненным послам обращался хан, повелевая встать; в зависимости от их ранга и значения удостаивал он их вниманием, беседой и угощением.

Роскошь двора только подчеркивала царящую грязь. Русским это не внове — насмотрелись на половцев, которые тоже были горазды и „кровь проливати“, и „ядуще мертвечину и всю нечистоту, хомека и сусолы“ (сусликов). Русские не были особенно брезгливы, веря в очищающую силу креста: если пес „налокочет“ (полакает) пищу, или сверчок в нее впадет, или „стонога“, или жаба, или мышь — они творили молитву, и делу конец. Но тут и молитвы казалось мало. От всей этой несуразицы, нелепости коробило привыкших к европейскому быту русских князей» [9] .

9

Пашуто В. Т.Александр Невский. М., 1974 (серия ЖЗЛ). С. 101–102.

Было тяжело, но надо было ждать. У монголов было не принято торопиться, напоминать о себе, гостю говорить раньше хозяев, тем более улусникам — покоренным. Наконец пришло время, и беглярибек позвал князя Александра к хану. Его привели на ханский двор и поставили перед дорожкой, где с двух сторон горели костры, между которыми он должен был пройти, чтобы подвергнуться очищению, и затем, поклонившись на юг тени Чингисхана и онгонам-куклам, бросить в огонь часть подарков и, не задев высокого порога, войти в ханский шатер с восточной стороны, немедленно пасть ниц перед троном хана.