Александр II
Шрифт:
Главнокомандующему и брату сказано было одно – дал королеве слово исполнить другое… Легко было это государю? Где же личное, где же деспотизм и самодержавие? Напротив, именно государь жертвовал своим самолюбием ради пользы народа.
Начались решительные победы. Сдался Осман-паша. Армия Сулеймана была отрезана от Адрианополя. Укреплённый природой и иностранными инженерами Адрианополь был взят конным отрядом Струкова. Намык-паша, почтенный турок, старик, парламентёр, со слезами сказал: «Турция пропала!..» Великий князь Николай Николаевич спешил к Константинополю. Между Адрианополем и Петербургом шёл непрерывный обмен телеграммами.
У дедушки Афиногена Ильича старый конвоец, свитский генерал Хан Чингис-хан рассказывал: английский флот появился
– Несмотря на всё это, – говорил с кавказским акцентом Чингис-хан, – Михаил Скобелев занимает Чаталджу. Турок трепещет. Мы черкески себе новые шьём – с Николаем Николаевичем в Константинополь входить будем… Турки хотят подписать наши условия мира – англичанка их настраивает. На-ха-лы! Николай Николаевич выводит армию «в ружьё». Сейчас идём на Константинополь! Турки и хвосты поджали… Что ты думаешь?.. Телеграмма от государя: «Не входить в Константинополь…» Великий князь – брат государя… Как может он не исполнить приказа государя? Был бы Скобелев на его месте, вошли бы туда. Тот пошёл бы на это – казни меня, а Константинополь твой!.. Но, понимаешь, великий князь не может поступить вопреки воле государя… Телеграмма!..
Вчера в кабинете Афиногена Ильича горячо и страстно говорили об этом. Порфирий говорил, что тёмные английские масонские силы вмешались в дело войны. Они поссорили государя с великим князем и внушили государю недоверие к брату.
– Ты знаешь, папа, мы стали в угоду кому-то умалять заслуги наши и наши победы. О войне перестали писать и говорить.
– Подумать только, какие интриги, – сказала с грустью Лиля.
– Москва готовила триумфальную встречу великому князю главнокомандующему. Великому князю приказали ехать, минуя Москву А когда великий князь приехал в Петербург, государь обласкал его, пожаловал званием фельдмаршала и повелел поехать «отдохнуть» в Париж. Почётная ссылка!
Печальными глазами Вера смотрела, как угасал свет на государевом портрете.
«Самодержец?.. Деспот?.. Нет – бедный, бедный государь. Какая бездна интриг, влияний, тёмных сил окружает его в громадной его деятельности. Члены исполнительного комитета и не подозревают, как это совсем не просто быть самодержцем и деспотом…»
«Трусливо-кровожадный…» Вера знала, что государь ничего не боялся. При всех покушениях на него он оставался спокойным и хладнокровным.
Царствование государя императора Александра II – ложь?.. Нет, ложь – прокламация исполнительного комитета! За государем – отмена телесных наказаний, а не Московский циркуляр… За государем – гласное судопроизводство… Казни? Веру Засулич – оправдали… Вера Фигнер [213] на свободе… Перовская… Я! Я!! Я!!! «Нет деревушки, которая не насчитывала бы нескольких мучеников…» Ложь! Вера знает много деревень и не слыхала ни об одном мученике, если не считать воров и конокрадов. Они то пишут о десятках тысяч казнённых, то, сами себе противореча, пишут, что казнено всего 14 человек… А сколько гибнет при ваших… при наших покушениях совсем неповинных людей! Ложь!! Недаром Перовская при первом уроке революционной деятельности сказала, что нужно научиться – лгать…
213
Фигнер Вера Николаевна (1852 – 1942) – деятель российского революционного движения, писательница, член исполкома «Народной воли». Участница подготовки покушений на Александра II. С 1882 г. оставалась единственным членом исполкома «Народной воли» в России, пыталась восстановить разгромленную полицией организацию. В 1884 г. приговорена к вечной каторге. Двадцать лет провела в Шлиссельбургской крепости. В 1906 – 1915 гг. – в эмиграции.
Вера шла строить великое будущее русского народа. Она
Как же проглядела всё это Вера?.. Как не поняла она того, что замышляется вокруг неё? А взрывы? Разве не догадалась, что взрывы, о которых как о героизме говорилось, – это казнь!.. К а з н ь!.. И они – палачи!..
Вера подняла голову. Бесконечная печаль была в её глазах… Эти люди – народовольцы и народоволки – маньяки… Сумасшедшие… Их цель – убийство. Они говорят об этом так просто. Для них в царе – нет человека. Акт!.. Они убивают изверга, тирана. Для них государь – «объект» действия, который не чувствует, не страдает, не живёт…
Как же она-то, Вера, связалась с этими сумасшедшими?
На Воронежском съезде они показались ей милыми, простыми людьми… Веру подкупило их полное доверие к ней…
Они пели привольные русские песни, они были такими русскими. И Вере тогда показалось, что она попала в особенный, очаровывающий своей простотой мир, где свобода, равенство и братство. Где нет условностей их «буржуазного», «мещанского» мира. А оказалось… Оказалось, что она попала в стаю кровожадных волков, травившую государя…
Под Новый год, когда Афиноген Ильич уехал на «выход» в Зимний дворец, Вера переоделась в скромное платье и поехала в Басков переулок на заговорщицкую квартиру. Ей это казалось тогда подвигом, и так всё там было интересно.
Там собрались все подпольщики… Те, кто готовили государю казнь… Палачи.
Там было непринуждённо весело. Жидовка Геся Гельфман, как и на съезде, готовила бутерброды, раскладывала на блюде пирожные, хлопотала с угощением. И то, что Геся была безобразна, что все её называли просто Геся, казалось Вере трогательным…
Андрей разошёлся вовсю. В вышитой белой рубахе под распахнутым пиджаком он казался особенно красивым. Он оправился от нервного потрясения взрывом, стал сытее и был непринуждённо весел. Хозяином ходил он по квартире, заложив руки в карманы, каждому хотел сказать что-нибудь милое, доброе, ласковое. Он подошёл к Гельфман и остановился над подносом, уставленным тарелками, на которые Гельфман накладывала розовые кружки варёной колбасы, селёдку, кильки, кусочки сыра и хлеб.
– Славная вы наша хлопотунья, милая Геся, – сказал он. – Как у вас всё красиво разложено… И пахнет! И лучком и чесночком! А у меня, знаете, аппетит, как у голодного крокодила. Ей-ей! Я могу съесть дом.
Геся влюблёнными томными глазами смотрела на Андрея, и лицо её хорошело.
– Не улещивайте, Андрей. Раньше срока ничего не получите. Не подбирайтесь и к пирожным. Всё равно – не дам.
Революционеры рассказывали свои приключения, сколько раз эти люди едва не попадались в руки полиции и уходили – благодаря находчивости или потому, что товарищи успевали вовремя предупредить об опасности.
После ужина на круглом столе посередине комнаты поставили суповую миску, поставили в неё прочно сахарную голову, положили лимона, корицы, ванили, налили вина, потом потушили свечи, облили голову ромом и зажгли.
Синее пламя бродило по сахару и набрасывало трепетный свет на лица окружавших чашу мужчин. Морозов, за ним Андрей и Колодкевич вынули из ножен спрятанные в карманах кинжалы и положили на чашу. Перовская подливала ром.
И вдруг, разом, Андрей только рукою повёл, грянули песню:
Ой не дивуйтесь, добри люде, Що на Вкраини повстало…Умеряя голоса, загудели таинственно:
Там за Дашевим, пид Сорокою Множество ляхив пропало…