Александр Блок
Шрифт:
В конце сентября Блок едет в отпуск. Любовь Дмитриевна на гастролях в Оренбурге. В квартире на Офицерской – тетя Маня с собакой Пушком. Блок получает от Леонида Андреева приглашение писать для газеты «Русская воля» и отвечает решительным отказом: «Если бы я захотел участвовать в газете, мне было бы нечего Вам дать: все словесное во мне молчит…» Более того, и самому Андрееву он предрекает неизбежное разочарование в журналистике: «Вы совсем не для газет». А в ноябре, уже из Полесья он еще раз обращается к тому же адресату с искренним признанием: «Чем дальше развиваются события, тем меньше я понимаю, что происходит и к чему это ведет. Всякая попытка войти в
Хотелось съездить и в Москву, но Немирович-Данченко ответил, что пока репетиции «Розы и Креста» участия автора не требуют. 2 ноября Блок возвращается в Порохонск. Работает в штабе, чем весьма тяготится. Находит некоторое развлечение в чтении архивных документов, кое-что оттуда приберегает на всякий случай, но потом к этому не вернется.
Конец года Блок проводит «в вихре светских удовольствий, что пока приятно, а иногда очень весело», как он пишет матери. Новый, 1917 год празднует в княжеском доме вместе с сослуживцами до восьми часов утра. К вечеру же его опять посещает беспокойство.
Блока назначают «заведующим отделом». Однажды в январе в управление дружины приезжает офицер с ревизией. Им оказывается не кто иной, как Алексей Толстой, немало изумленный тем, что конторские книги ему предъявляет легендарный поэт. На вопрос Толстого об иных занятиях он коротко отвечает: «Нет, ничего не делаю». Вместе с Толстым приезжал Дмитрий Кузьмин-Караваев.
Вечером они идут ужинать в княжеский дом. «В длинном коридоре мы встретили хозяйку, увядшую женщину, — она посмотрела на Блока мрачным глубоким взором и гордо кивнула, проходя. Зажигая у себя лампу, Блок мне сказал: “По-моему, в этом доме будет преступление”», — напишет потом Толстой. Может быть, в присутствии коллеги у Блока вдруг разыгралось воображение?
В Полесье Блоку суждено пробыть до середины марта. Здесь до него доходит весть о Февральской революции.
МОЛЧАНИЕ МУЗЫ
В 1917 году Блоком не написано ни одного стихотворения. Несколько коротких набросков в дневнике — не в счет (хотя есть там одна сильная строка: «Зачинайся, русский бред…»). Творческий кризис, если называть вещи своими именами. А при отсутствии событий-стихотворений – и житейскими событиями удивительно бедным оказывается для Блока сей исторически судьбоносный год.
Советские литературоведы старательно выуживали из блоковских дневниковых записей сочувственные высказывания о большевиках и Ленине, фразы в поддержку революции. Таковые имеются, но не меньше — суждений противоположного плана. В целом же в прозаических писаниях Блока этого года, то есть в дневнике, записных книжках (они сохранились не полностью и частично были уничтожены автором), в письмах, в начатой в августе 1917 года и законченной в апреле года следующего книге «Последние дни старого режима», прежде всего бросается в глаза пониженный эмоциональный тонус.
«О, сердце, сколько ты любило! / О, разум, сколько ты пылал!» — эта формула 1912 года к году семнадцатому мало применима.
Сердечная жизнь словно застыла. Блок покорно принимает цветы и ласки от Дельмас (а однажды Любовь Александровна даже по-семейному снабжает Блоков мукой). Неназойливо добивается от жены возвращения домой. Любовь Дмитриевна встретила 1917 год в Оренбурге, где играла в труппе Малиновского, а с апреля нанимается
И разум поэта не «пылает», а лишь время от времени вспыхивает. Военная служба не способствует интеллектуальной активности. Блок стремится к свободе, к занятию «своим делом». Он получает отпуск на месяц и 19 марта 1917 года приезжает в Петроград. С Николаевского вокзала на Офицерскую идет пешком, в сопровождении солдата. Вскоре ненадолго приезжает и Любовь Дмитриевна. В ожидании ее прибытия Блок сначала проводит три дня дома, «сознавая исключительно свою вымытость в ванне», как сообщает он матери, а потом принимается бродить по улицам, постигая облик города после «переворота» (пока это слово применяется к Февральской революции) «Может случиться очень многое, минута для страны, для государства, для всех “собственностей” опасная, но все побеждается тем сознанием, что произошло чудо и, следовательно, будут еще чудеса. Никогда никто из нас не мог думать, что будет свидетелем таких простых чудес, совершающихся ежедневно», – пишет Блок матери 23 марта. Эта эйфорическая вспышка продлится недолго, и ощущение реальной опасности возобладает над чисто эстетической иллюзией «чудес».
Девятого апреля Блок приезжает в подмосковное Крюково навестить мать в санатории, потом в Москве присутствует на репетициях «Розы и Креста» в Художественном театре. Получает от театра тысячу рублей аванса, но… «Уверенности в том, что пьеса пойдет на будущий год, у меня нет», — пишет он матери.
В Москве Блока посещают глубокие сомнения: «Я не имею ясного взгляда на происходящее, тогда как волею судьбы я поставлен свидетелем великой эпохи. Волею судьбы (не своей слабой силой) я художник, т. е. свидетель. Нужен ли художник демократии?» А перед отъездом в Петроград он признается: «В “начало жизни” я почти не верю. Поздно».
Опасность потерять себя налицо. Блок выписывает изречение Фомы Аквинского: «Creatura rationalis habet dominium sui» («Разумное существо владеет собой»), а через месяц с небольшим повторяет его — как заклинание. Хочет овладеть собой.
Его уже раздражает сам вопрос о писании, и в записной книжке появляется такой драматизированный пассаж:
«“Пишете вы или нет? — Он пишет. — Он не пишет. Он не может писать”.
Отстаньте. Что вы называете “писать”? Мазать чернилами по бумаге? — Это умеют делать все заведующие отделами 13-й дружины. Почем вы знаете, пишу я или нет? Я и сам это не всегда знаю».
Верно: сочинение стихов — процесс зачастую подсознательный. При всем своем хронологическом педантизме Блок может датировать лишь оформление замысла, а не миг его, так сказать, зачатия. Но, судя по всему, той весной новых стиховых эмбрионов не возникает. Блока даже посещает редкий авторский нарциссизм в отношении к прежним творениям: «Весь день я читал свои книги (хорошие книги) и гулял» (29 апреля); «Внимательное чтение моих книг и поэмы вчера и сегодня убеждает меня в том, что я стоящий сочинитель» (30 апреля).