Александр Блок
Шрифт:
Можно увидеть в этих строках своеобразный постскриптум к «Соловьиному саду», герой которого тоже ведь вернулся к «старинному делу», к пожизненному призванию и долгу. И ритмическая и словесная перекличка есть («Зацепились за платье мое» — «Отшумела, как платье твое»).
В сорок восьмой записной книжке Блока имеется такой пассаж, датированный 29 мая 1916 года: «У меня женщин не 100 — 200 — 300 (или больше?), а всего две: одна — Люба; другая — все остальные, и они — разные, и я — разный».
По поводу этой записи Аврил Пайман замечает: «А все ж Дельмас, из „остальных”, для него так и осталась — „всех ярче, верней и прелестней”».
Можно и так сказать. Тем более что сама Любовь
Более того: Любовь Александровна сумеет исключительно на своей воле, на собственной энергии продлить близость с Блоком — до самых его последних дней. У него это четко запротоколировано:
«Ночью — любовница: от нескольких дней у моря — в обаянии всех благоуханий, обаятельная и хозяйственная, с какими-то слухами, очень важными, если они оправдаются (о предложениях Америки), какие могут узнавать только красивые женщины и, узнавая, разносить, равнодушными и строгими губами произнося умные вещи, имеющие мировое значение» (17 июня 1917).
«Л. А. Дельмас пела Кармен в Народном доме. Или я устал, “привык”, или последние разы она опять меня пленила? Но за пустою болтовней я слышу голос соловьиный» (28 июня 1917 года).
«Сегодня ночью я увидал в окно Дельмас и позвал ее к себе» (4 сентября 1917).
«Дельмас закармливает гусями» (14 февраля 1918 года).
(Кстати, читая вышедшие в 1965 году «Записные книжки» Ахматова делала для себя записи, чтобы вспомнить или «даты собственной биографии. Вот одна из них: «На Академии художеств (1918?). Я видела, как он целовался с Дельмас». Дата под вопросом, но факт поцелуев, по-видимому, бесспорен.)
«Встреча с Дельмас» (18 марта, 19 июля 1919 года),
«Вечером — Л. А. Дельмас» (10 июля, 4 ноября 1920 года, 7, 23 января 1921 года).
«Л. А. Дельмас, разные отношения с ней» (25 мая 1921 года).
Да, отношения были, только стихов из них уже не вырастало.
Но блоковское отважное суждение о «двух женщинах» говорит нам больше — и «о странностях любви», и о парадоксальной природе творческой личности.
Что значит «все остальные»? Нетрудно догадаться, что это в абсолютном своем большинстве «незнакомки», — они здесь представлены на равных с теми «приличными» и незаурядными женщинами, которыми Блок увлекался всерьез. Примем эту шокирующую «уравниловку» как данность: всё же они, составляющие все вместе «другую» женщину, признаны «разными». Важнее здесь другое: «я — разный». В случае с Дельмас раскрылся еще один Блок — жизнелюб, гедонист.
Человек, как известно, широк, и все намерения его «сузить» пока не давали результата. Моногамный и полигамный импульсы вполне могут уживаться в пределах одной личности, причем такое случается и с самыми обыкновенными людьми, свободными от бремени таланта.
Художник же может сделать эту раздвоенность источником добывания новой энергии. Одни из возможных практических способов — быть «разным» с «разными» и в то же время всегда иметь единую опору — душевную связь, проходящую через всю жизнь. Называется она любовью, дружбой или еще как-то…
РОМАН С РОССИЕЙ (1913-1916)
История отношений Блока с Л. А. Дельмас и история создания «Соловьиного сада» — это особый, отдельный сюжет блоковской биографии. Параллельно с ним развиваются другие событийные линии, к которым мы сейчас возвращаемся.
Декабрь 1913 года — месяц высокой лирической
Это сочетание созвучных эпитетов «роковая» и «родная» сдает эмоциональную атмосферу доверия, и потому не выглядит слишком риторическим финал, рисующий картину преображенной индустриальной страны:
На пустынном просторе, на диком Ты всё та, что была, и не та, Новым ты обернулась мне ликом, И другая волнует мечта… Чёрный уголь — подземный мессия, Чёрный уголь — здесь царь и жених, Но не страшен, невеста, Россия, Голос каменных песен твоих! Уголь стонет, и соль забелелась, И железная воет руда… То над степью пустой загорелась Мне Америки новой звезда!Гимн «черному углю» для блоковской музыки странноват, но важна сама вера (пусть лирически-мечтательная) в возможность эволюционного развития России. И такой путь здесь предстает закономерно вытекающим из всей русской истории, смыкающимся с древними преданиями.
Перепечатывая эту вещь в сборнике «Стихи о России» 1915 года, Блок снимет название «Новая Америка», но потом его восстановит, а главное — не отречется от идеи, легшей в основу стихотворения. «Когда я снова вернусь к литературе, то продолжу начатое в третьем томе, главное — тему “Новой Америки”», — скажет он Михаилу Бабенчикову в 1917 году.
Когда уже начат «Соловьиный сад», Блок заканчивает несколько программных стихотворений: «О, я хочу безумно жить…», «Земное сердце стынет вновь…», «Так мне диктует вдохновенье…» (в позднейшей редакции — «Да. Так диктует вдохновенье…»). Они составят ядро цикла «Ямбы». Книга с таким названием выйдет только в 1919 году, но реальное рождение цикла — начало февраля 1914 года. Многое здесь — из кусков первоначального варианта «Возмездия». Ямб для Блока в данном случае не просто стихотворный размер, а своего рода жанр. Ямб как ритм волевой противостоит хорею как ритму «гибельному» (концепция, конечно, авторская и в значительной мере условная). «Я думаю, что простейшим выражением ритма того времени, когда мир, готовившийся к неслыханным событиям, так усиленно и планомерно развивал свои физические, политические и военные мускулы, был ямб. Вероятно, потому повлекло и меня, издавна гонимого по миру бичами этого ямба, отдаться его упругой волне на более продолжительное время», — напишет потом Блок в предисловии к третьей главе «Возмездия».