Александр Блок
Шрифт:
А незадолго до того, 23 мая, Блок «обвенчал Женю», то есть участвовал в качестве шафера в женитьбе Евгения Павловича Иванова. Церемония происходила в той же церкви, где Блок в январе был шафером своей двоюродной сестры Сони Качаловой (Тутолминой). Тогда он убежал с праздничного ужина и на следующий день писал длинное извинительное письмо. На этот раз он вроде бы остался доволен, хотя про невесту написал: «тяжелое лицо».
Девятого июня 1916 года Блок заканчивает стихотворение, которое некоторое время будет именоваться «Другу» (например, в списке стихотворений для публичного исполнения начала 1918 года), опубликовано же будет без названия:
ТыПродолжение пушкинской критики дружбы как таковой (эпиграмма «Что дружба? Легкий пыл похмелья…», инвектива «Уж эти мне друзья, друзья…» в четвертой главе «Онегина»). Блоковская критика человеческой природы еще беспощаднее:
Не стучись же напрасно у плотных дверей, Тщетным стоном себя не томи. Ты не встретишь участья у бедных зверей, Называвшихся прежде людьми.Это он говорит и собеседнику, и самому себе, изверившись в возможности гармоничных человеческих отношений.
И довольно скоро, 28 июня, он вносит в записную книжку реестр своих дружб. На текущий момент и в масштабе жизни:
«Мои действительные друзья: Женя (Иванов), А. В. Гиппиус, Пяст (Пестовский), Зоргенфрей.
Приятели мои добрые: Княжнин (Ивойлов), Верховский, Ге.
Близь души: А. Белый (Бугаев), З. Н. Гиппиус, П. С Соловьева, Александра Николаевна Чеботаревская.
Запомнились: Купреянов (будет художник), Минич (добрая девушка)».
Кого же мог иметь в виду Блок? Кого он отталкивает своими беспощадными словами?
Полагаем, что никого из процитированного списка он в виду не имеет. И тем более Мережковского или Вячеслава Иванова, с которыми накоротке никогда не был. Речь идет о принципиальном одиночестве человека в мире. Неизбежном, а для художника – и необходимом. Друг – это все-таки другой. Блоку уже не нужны спутники. Он свое дело сделал, ему предстоит скорая встреча с великими предшественниками, от современников же пора отгородиться. Последняя строфа — разговор только с самим собой:
Ты — железною маской лицо закрывай, Поклоняясь священным гробам. Охраняя железом до времени рай. Недоступный безумным рабам.(«Ты твердишь, что я холоден, замкнут и сух…»)
Что значит «до времени»? До конца земной жизни. А какой «рай» охраняет поэт своей холодностью и сухостью? Обиталище праведников? Или — скорее — рай своей души, который поймут и оценят люди будущего? Если смогут из «бедных зверей» и «безумных рабов» превратиться в людей.
Это последнее — по времени написания — стихотворение Блока из третьей книги трилогии (тем же днем помечен «Демон», но при публикации в сборнике «Седое утро» 1920 года «Демон» поставлен раньше). На
Подходит время призыва в действующую армию «ратников ополчения» 1880 года рождения. Сначала идут разговоры об артиллерийском дивизионе, где начальником — родственник Марии Тимофеевны (вдовы Александра Львовича). Но в итоге Блок решает воспользоваться протекцией Вильгельма Зоргенфрея, и 7 июля он зачислен табельщиком в 13-ю инженерностроительную дружину Всероссийского союза земств и городов. Жалованье — около 50 рублей в месяц плюс бесплатный проезд во втором классе.
Восемнадцатого июля Блок с матерью едут в Шахматове. Александра Андреевна по такому случаю купила билеты первого класса. Возвращается он через четыре дня один, во втором классе, с попутчикам-офицерами. А 26-го отбывает в сторону Белорусского Полесья, к району Пинских болот. По дороге замечает, что у него сломался университетский значок, и в письме он просит жену купить ему новый на Загородном проспекте за два рубля с полтиной. В Гомеле, однако, сам находит и покупает себе этот знак отличия. Своему внешнему виду он по-прежнему придает значение: рад, что форма «почти офицерская – с кортиком», слегка огорчен тем, что портной ее обузил.
Чем примечательна недолгая жизнь Блока-табельщика? Развивая эффектную метафору Гумилёва, можно сказать, что соловья не поджарили, но петь в неволе он не может. В общем, условия оказались терпимыми. Какие ни на есть новые впечатления, природа, купание, возможность поездить верхом. Физическая работа (рытье окопов, рубка кольев в лесу) не утомляет, неудобства не слишком тяготят: «Я ко всему этому привык, и мне это даже нравится, могу не умываться, долго быть без чая, скакать утром в карьер, писать пропуски рабочим, едва встав с кровати». Единственное, на что жалуется он с самого начала в письмах жене и матери, — это скука. Но от нее у него всегда было лишь одно лекарство — стихи. Однако новые не сочиняются, а хлопоты по изданию старых возложены на Любовь Дмитриевну.
После чтения корректуры третьего тома она признается в письме мужу, что над отделом «Родина» ей «очень много пришлось реветь». (Примечательно, что над циклом, впрямую не связанным с любовной темой: многое там она вправе принять на свой счет, в том числе и слова: «Но и такой, моя Россия…») Так просто о блоковских произведениях дано говорить только ей: «…Я все диву даюсь — какие, Лалака, ты стихи хорошие сочиняешь! И как это я про них могу временами забывать?!..» А в другом письме она очень точно говорит о том, какую реальную роль играет блоковская поэзия в их общей жизни: «Думая о тебе и о себе часто твоими стихами, и до слез мне нелепо, что мы потеряли какую-то нитку и когда еще поймаем».
Блока и его сослуживцев поселяют в Порохонске, в имении князя Друцкого-Любецкого, в двенадцати верстах от позиции. Первое, что привлекает его внимание, — это «такс» по имени Фока и полицейская собака Фрика; их он называет своими «товарищами». Княгиня, тридцатилетняя женщина с золотыми волосами, учиняет вечеринки с чаем и пирожными, а однажды просит Блока написать ей что-нибудь. Блок отвечает: «Скорее Фрика напишет стихи, чем я». Инженер-путеец В. Ф. Пржедпельский (литературное имя — В. Лех), помимо этого эпизода, донес до читателей еще одну фразу, сказанную Блоком со вздохом: «Середина жизни самая трудная». Стало быть, жизненный срок он исчислял по-дантовски и, при всей жажде гибели, готов был жить долго…