Александр Беляев
Шрифт:
Причина ясна: очнувшись в мире торжествующего Зла, объявившего себя наукой, в мире, отринувшем все прошлое и человеческое ради Нового мира, Нового человека, безжалостного, как молодая акула, оба писателя признали право Дьявола на равноправие — равноправие с Богом.
Это не было их изобретением, такой диалектике с начала века обучались в тайных ложах и оккультных орденах. И рассказывали об этом в фантастических романах.
Дыхание этой бесчеловечной тайны ощутил каждый читатель «Человека-амфибии». И именно это чувство, превысившее любое понимание, обеспечило роману необыкновенное долголетие.
А 8 августа 1928 года появился первый (и на ближайшие десять лет — единственный) отклик на «Человека-амфибию»:
«Когда есть установка на внедрение науки в широкие массы нашего Союза, следует задуматься над значением и ролью научно-фантастического романа в литературе. Привлечение внимания масс к науке через занимательность такого романа — задача не из легких,
Очаровательного фабулиста, влюбленного в научную дисциплину и способного дать страницы высоко художественной трактовки научной темы, у нас нет.
С этой точки зрения роман Беляева не порадует ни общественника, озабоченного развитием общественных слоев, ни знатока науки, и только с грехом пополам он заинтересует массового читателя, которого, собственно говоря, и надо основательно привлечь к науке, будь то биология, либо техника, или астрономия и т. д.
Первая часть и половина второй романа написана довольно удачно — заинтересовывает тайна и хирургия д-ра Сальватора, вносящего поправки в человеческий организм, создавшего человека-амфибию. Но автор — не энтузиаст затронутой темы, а лишь ее случайный гость — беспомощно развертывает сюжет, притягивает за волосы к нему аграрную революцию Аргентины и, не зная, как разрешить выбранную им проблему в том социальном плане, к которому он вдруг повернул, внезапно наделяет человека-амфибию мало обоснованными симпатиями к революции. Они, впрочем, затушевываются также (так.)мало удачно, как и появились.
В неуклюжем предисловии говорится, что автор использовал „действительные события, но случившиеся разновременно“ (процесс врача, обвиненного в святотатстве, и аграрная революция). Чтобы спаять их воедино, надо иметь больше такта, чем тот, которым обладает Беляев. К тому же, если уже касаться процесса врача, то надо дать более острую зарисовку косной общественности Аргентины, либо обойти его молчанием. А. Беляев едва подымается над уровнем журнала „Вокруг Света“ и дает помесь научности, переходящей в скудную фантастику, с поверхностной социальной тенденцией» [267] .
267
Известия. 1928. № 182. 8 августа. С. 5.
Рецензия подписана «Н. Кар.-П.».Ничего похожего ни в одном словаре псевдонимов отыскать не удалось. Единственное имя, подходящее под сокращение «Н. Кар.-П.», — это Николай Каронин-Петропавловский. Вот только Николай Елпидифорович указанную рецензию написать никак не мог, поскольку скончался в Саратове в 1892 году.
Можно, впрочем, взглянуть на эту подпись как на некую шараду. «Кар.-П.» следует читать как «Карп.».
Псевдоним «Н. Карп.» в советской прессе действительно встречается — в ленинградской «Красной газете» за 1924 год. И расшифровывается он: Н. Карпов. Иных сведений об этом ленинградском Карпове не имеется, но разумно предположить, что автор рецензии на фантастический роман, позволяющий себе судить о научной фантастике вообще, и сам имел к ней какое-то отношение. А тогда в поле нашего зрения оказывается Николай Алексеевич Карпов (1884–1945) — автор романа «Лучи смерти» (1925). Роман этот принадлежит к числу революционно-фантастических (большевики одерживают верх над капиталистами, стремящимися присвоить секрет прибора, испускающего «лучи смерти»), но Карпов и до революции — с не б о льшим успехом — неоднократно грешил фантастикой [268] . Так что вполне мог считать себя вправе наставлять молодежь…
268
Карпов Н. А.Необычайный пациент. СПб., 1909; Карпов Н. А.Волшебное зеркало // Сборник русской и иностранной литературы: Сб. 12. СПб., 1914. С. 33–40; Карпов Н. А.Корабль-призрак // Жизнь и суд. 1915. № 30. С. 2–3; Карпов Н. А.Отшельник // Аргус. 1916. № 3. С. 62–70, и др.
Примечательно, однако, что книгу-то рецензент не читал поскольку об аргентинской аграрной революции в ней и слова нет! И, значит, рецензию свою он посвятил не книге, а журнальной публикации — где, как мы помним, Ихтиандр подвизался в роли диверсанта-подводника. Отсюда и фраза: «А. Беляев едва подымается над уровнем журнала „Вокруг Света“», хотя до того в рецензии ни о каком журналени разу не упоминалось. Дело, видимо, обстояло так: лежала в редакции рецензия на напечатанный в журнале роман. А тут вдруг роман этот вышел отдельной книгой. Редактор убрал из рецензии указание на предыдущую публикацию (в журнале), вставил на это место выходные данные книги («„ЧЕЛОВЕК-АМФИБИЯ“. Научно-фантастический роман А. Беляева. Изд. ЗИФ. стр. 201. Ц. 1 р. 50 к.») и отправил в набор. Но саму рецензию до конца не дочитал… Оттого и осталась в ней непонятная жалоба на журнал «Вокруг света» с его прискорбно низким уровнем.
Глава
ВОЗДУШНАЯ ЯМА
О романе «Продавец воздуха» не принято много говорить — до того он прост и понятен.
Метеоролога Клименко послали выяснить, отчего ветры над Сибирью стали дуть в другую сторону. Клименко и его проводник — якут Никола — отправляются в путь. По дороге Никола сообщает собственную версию происходящего — это дышит великий бог Ай-Тойон. Сейчас наступило время вдоха, а потом бог выдохнет. Оттого место, куда направляются разведчики, называется Ноздря Ай-Тойона, и живым оттуда никто не вернулся. Ученый, естественно, проводнику не верит, но затем оба добираются до таинственного кратера, куда их и затягивает воздушный поток. Выясняется, что герои стали пленниками подземного города, которым заправляет англичанин Бэйли. Его цель всосать в подземные резервуары весь воздух планеты и поставить человечество на колени. Клименко ухитряется известить советское правительство о злодейских планах Бэйли, и могучая Красная армия, понеся незначительные потери, кладет конец преступной авантюре. Перед лицом неминуемого краха Бэйли глотает пилюлю концентрированного воздуха и кончает с собой.
Как и положено роману, параллельно развивается любовная линия: единственная женщина подземного города и дочь шведского ученого Энгельбректа, Элеонора, влюбляется в Клименко. Метеоролог раскрывает Элеоноре глаза на то, как Бэйли использует гений ее отца, и та, узнав, что отец пошел на это из опасения за жизнь дочери, кончает с собой.
Роман ненавязчиво оснащен просветительским багажом: приводятся сведения о строении атмосферы, холодильном оборудовании и этнографии.
Предлагается и культурная программа: звучит «Менуэт» Боккерини, цитируются — и к месту — некоторые литературные произведения: «Скупой рыцарь» Пушкина, «Фауст» Гёте… Да и начинается роман с литературной цитаты:
«„Окаянный край!“ — так писатель В. Г. Короленко назвал Туруханский край. Но название это вполне приложимо и к Якутии».
Впрочем, у Короленко такой цитаты отыскать пока не удалось… [269] Этнографические же подробности, скорее всего, взяты из книги польского ссыльного и писателя Вацлава Серошевского «Якуты» [270] . Из нее Беляев мог узнать, что демонов якуты называют «еры», а верховное божество Ай-Тойон (у Серошевского «Аи-Тоён»; на самом деле: Юрюнг Айыы Тойон— «Белый творец господин» — от глагола айыы«творить»).
269
Своеобразие дарования В. Г. Короленко проявлялось, в частности, в том, что писал он исключительно о местах и людях, которых видел. В Туруханском же крае он не бывал, а потому и писать о нем не стал бы. Видимо, А. Беляеву припомнились сочинения какого-то другого автора, тоже отбывавшего ссылку в Сибири, например, С. Я. Елпатьевского (1854–1933), напечатавшего рассказы «Окаянный город» и «В Туруханском крае», но имя его Беляев забыл и решил, что все это написал Короленко.
270
Серошевский В. Л.Якуты: Опыт этнографического исследования. Т. 1. СПб., 1896. Беляев мог воспользоваться и сокращенным (в 15 раз!) изложением этой книги: Ромодановская Е. С.Якуты и их страна. М., 1901 (в серии: «Природа и люди России. Общедоступные книжки под ред. А. А. Ивановского»).
Крещеные якуты отождествляли Ай-Тойона с Николаем-угодником, вследствие чего имя «Николай» стало у них одним из самых популярных. Так в романе появился якут Никола.
Стоит присмотреться и к космическим воззрениям якутов. Мир они делят на три части: верхний, средний (тот, где живем мы) и нижний — подземный. Средний и нижний миры одноярусные, зато верхний состоит из девяти небес. На самом верхнем обитают Ай-Тойон и иные светлые созидающие боги. Прочие небожители обитают на небесах пониже.
А теперь посмотрим на подземный город Бэйли: на самом верхнем этаже располагаются мистер Бэйли и руководство города, на нижних — все прочие (от охраны до рабочих). И чем ниже проживает горожанин, тем ниже его социальный статус. Всего же этажей восемь. А под ними располагаются пещеры с озерами сжиженных газов — кислорода и водорода.
Итого, ровно девять этажей — по числу якутских небес. И значит, подземный город Бэйли — это целый космос! Иной космос — антимир! А Бэйли — верховное божество зла.
Рассказывая об истинном творце могущественных машин подземного города, Беляев совершает краткий экскурс в жизнеописание его предка — Энгельбректа, вождя крупнейшего в шведской истории народного восстания 1434 года. Будучи поначалу искренним приверженцем Кальмарской унии — договора 1397 года об объединении Дании, Норвегии, Исландии и Швеции под датской короной, он, наконец, возмутился произволом датчан и восстал. Конец его был трагичен — отстраненный шведскими аристократами от руководства, он поднял новое восстание и 4 мая 1436 года пал жертвой подлого убийцы. Призвав на помощь память о славном предке, Клименко побуждает Элеонору, а затем и ее отца к сопротивлению всевластью мистера Бэйли. Элеонора погибает, Энгельбрект радостно встречает красноармейцев-освободителей.