Александр Беляев
Шрифт:
В 1928 году роман — уже под именем «Борьба в эфире» — был включен в одноименный авторский сборник. Книжная версия не во всем совпадаете журнальной. Относительно причин этих различий было высказано два мнения: в журнале роман подвергся сокращению, или, напротив, для книги роман был доработан и дополнен.
Действительно, книжный текст подвергся стилистической правке — многие неловкие выражения выправлены, некоторые слова заменены (например, вместо «стал» почти всюду поставлено слово «начал»)…
Что-то дополнено — например батальные сцены. С другой стороны, ряд батальных сцен, имевшихся в журнале, в книгу не вошел… А некоторые куски были переставлены — из одних глав в другие.
Какие-то перемены поддаются объяснению.
А вот перестановку фрагментов — из одной главы в другую — политикой уже не объяснишь. Например, когда герою романа излагают принципы новой эстетики — про то, насколько лысая женщина без зубов и вторичных половых признаков соблазнительней своего старинного (из XX века) аналога… Если бы автор (или редактор) подобную ахинею просто вычеркнул, все было бы понятно… Но сменилось лишь расписание лекций: в журнале героя поучает инженер Ли в шестой главе, а в книге — историк Эль в главе пятой. Для чего понадобилось производить такую операцию?
Вчитаемся в журнальную версию:
«— Садитесь, — сказал Ли.И, осмотрев меня, продолжал: — Вам лучше снять волосы, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания. Представление о красоте изменилось в связи с тем, что физическая природа наша кое-что потеряла в новых условиях культуры. Мы все более теряем волосы. Вы уже знаете, что мы не едим твердой пиши. Нам не нужны зубы. Естественно, что без работы они должны атрофироваться.
— Но у вас есть зубы. Они искусственные? — спросил я. — Значит, ваша новая эстетика делает исключение для „звериных“ зубов?
— Не совсем так. Зубы отвратительны. Но они еще не исчезли у нас совершенно, хотя и очень слабо держатся. Через несколько поколений люди станут совершенно беззубыми, нижняя челюсть превратится в маленький придаток. <…>
— Какое безобразие! — невольно воскликнул я.
— Если бы горилла-самец мог говорить, то при взгляде на статую Венеры Медицейской он, вероятно, также воскликнул бы: „какое безобразие!“ — и перевел бы влюбленный и полный восхищения взгляд на свою четверорукую, мордастую, косматую спутницу жизни, — ответил Эль».
Вот так: разговор начинает инженер Ли, а в последней фразе вдруг выясняется, что на самом деле это разглагольствует историк Эль, который при разговоре вообще не присутствует! Что это — простая описка? Вряд ли…
В журнале роман печатался по главам — не более двух в каждом номере.
И на каждый очередной кусок романа отводилось по пять страниц. А вот в номере четвертом по какой-то причине одну страницу у Беляева отобрали. И, значит, пришлось пятую главу подсократить. Но изъятый кусок был автору дорог, и Беляев решил его сохранить, перенеся в следующую главу. А поскольку собеседник у героя стал другим, ему и были приписаны все изъятые из пятой главы слова. Но один след прошлого в главе все-таки остался — «Эль»!
А это значит, что работа над книжным изданием не сводилась к избавлению от стилистических неловкостей и дописыванию. В книге мы обнаруживаем и то, что содержалось в первоначальной рукописи, но в журнальную публикацию не вошло.
Вот, например, три абзаца из первой главы, которых в журнале не
«Только вчера, а может быть, и всего несколько часов тому назад была зима, канун Нового года. Я возвращался со службы домой, из Китай-города в Москве к себе на квартиру. Обычная трамвайная давка. Сердитые пассажиры. Всё такое привычное. Пришел домой и уселся у письменного стола в ожидании обеда. На столе стоял передвижной календарь и показывал 31 декабря.
„С Новым годом! Не забудьте купить календарь на 19… год“ — было напечатано на этом листке.
„А ведь я действительно забыл купить“, — подумал я, глядя на календарь. Все это я помню хорошо. Но дальше… <…> Но дальше в моей памяти был какой-то провал. Она отказывалась служить мне. Не мог же я проспать до лета?! Что всё это значит? Загадка!»
На самом деле перед нами не загадка, а разгадка — последнее, что помнит наш герой, это канун Нового года — по новому стилю, то есть канун православного Рождества. И, значит, всё последующее — это святочный рассказ о рождественских чудесах.
Именно в этом жанре Беляев написал свой самый первый фантастический рассказ — в 1915 году, о путешествии в будущее во сне. И недоумевал герой тогда точно так же:
«Как я попал сюда, не знаю. И почему сейчас 1925, а не 1915 год, тоже не знаю».
Но там хоть было что-то знакомое — Берлин. А здесь…
Герой очнулся на парковой скамейке и видит перед собой совершенно необычных людей, одетых в туники, непонятно — мужчин или женщин… Где ж он очутился?
Неужели не ясно?! Ну, конечно, в раю — вот сад, ангелы бесполые гуляют… А потом прибывает еще один, как и положено, с крыльями:
«Крылья сложились за его спиной, как у бабочки. Прилетевший был в такой же тунике, но синего цвета и из более плотной материи. На голове у человека совершенно не было волос, лицо же его ничем не отличалось от других, только несколько морщинок у его темных, умных глаз говорили о том, что он уже не молод.
— Ви русский? — спросил он меня.
„Переводчик“, — подумал я.
— Да, я русский. — Я назвал свою фамилию и протянул ему руку. <…>
Переводчик удивленно посмотрел на мою протянутую руку, о чем-то подумал, улыбнулся, кивнул головой и с некоторым внутренним усилием, как будто боясь замарать свою руку, протянул ее. <…> Переводчик не пожал руку, как это обычно делается, а лишь поднес свою руку и приложил к моей ладони. <…>
— Здравствуйте, — сказал он, точно, как иностранец, выговаривая каждую букву. — Я — историк. Меня зовут Эль».
Тут бы нашему герою впору со скамейки упасть. Потому, что на языке Библии (для рая самом естественном) «Эль» — это Бог.
Редактор этого не сообразил, и Эль в романе остался. Другим религиозным предрассудкам повезло меньше…
Обозревая то, что когда-то было Москвой, герой замечает неподалеку от Кремля «рощу кипарисов, среди которой стоял прекрасный белый греческий храм, освещенный взошедшей луной».
В 1928 году на месте греческого храма редактор воздвиг «мраморный фонтан».
Бывает и иначе — религиозный символ опознается с легкостью, а вот к чему он здесь употреблен — сказать непросто.
Например, Крукс — фамилия гениального изобретателя из лагеря капиталистических злодеев. Расшифровка элементарна: латинское crux— «крест». Думаю, что имя ему Беляев дал по ассоциации: Крукс изобрел гигантский воздушный корабль; в прошедшую войну самым большим воздушным судном был немецкий цеппелин, и сам Беляев в очерке 1916 года «Враг в небе» описал налет такого цеппелина на русский прифронтовой город. И каждое боевое летательное средство немцев несло на себе опознавательный знак: четыре черных треугольника, соединенных вершинами, — тевтонский крест. Вот и получается: нерусский крест — это враг.