Алчность
Шрифт:
— Разумеется, у нас есть документы. Я гражданин Германии, она моя мать — нас не могут разъединить.
— Ты гражданин Германии? Как забавно. Неужели твоя мать ничего тебе не сказала? Ты не немец, а француз — ты родился во Франции, а там любят внебрачных детей ничуть не больше, чем здесь.
— Нет! Ты лжешь! — заревел Дитер во всю мощь своих легких, в несколько прыжков пересек комнату и что было силы заколотил по дяде руками и ногами. — Я немец, и не смей говорить, что это не так! — успел крикнуть он, но тут Йоганнес сильно ударил его по голове, и он
Когда он пришел в себя, то увидел, что лежит в кровати. Мать сидела рядом, держа его за руку и тихо повторяя его имя.
— О, Дитер, я думала, что он убил тебя. — Она прижалась к нему, но мальчик раздраженно отстранился.
— Скажи мне, что это все неправда, пожалуйста, мама!
— Прости, дорогой. Вероятно, мне действительно следовало рассказать тебе все… наверное, я надеялась, что Йоганнес погибнет, как и многие другие… Я надеялась…
— Значит, это правда.
Софи опустила глаза.
— Думаю, ты должна все мне рассказать, — спокойно произнес Дитер.
Услышанное оказалось даже хуже того, что он мог вообразить. Его дед и бабка со стороны матери вовсе не жили в большом замке, как он это себе представлял, а были всего лишь владельцами бара в промышленном городке на севере Франции, потомками самых обычных земледельцев. Софи дала Дитеру понять, что по сравнению с ее дедом и бабкой родители жили еще относительно неплохо.
— Ты хочешь сказать, что они были крестьянами?
— Да. Но это хорошие, добрые люди. Когда твой отец зашел в бар, они тепло приветствовали его…
— Ты познакомилась с папой в баре?
— Да.
— Но почему ты врала мне? Почему говорила, что твои родители богатые, что ты познакомилась с папой на выпускном школьном балу в Париже?
— Сама не знаю… — Софи заплакала, но ее слезы лишь усилили злость Дитера — ему даже показалось, будто вместо сердца у него стоит ледышка.
Сказка оказалась грустной. Софи рассказала, что после того как она забеременела и ее родители узнали об этом, они выгнали ее на улицу. Генрих снял для нее квартирку в Париже, и именно там родился Дитер. После начала войны молодой женщине стало опасно иметь покровителя-немца, и Генрих перевез их в Германию, поселив в фамильном замке. Никто из его родственников, кроме младшего брата Йоганнеса, не знал об их существовании.
— Но он же любил нас! — озадаченно нахмурил брови Дитер.
— Да, любил. Ты никогда не должен об этом забывать.
— Он бы женился на тебе после окончания войны?
— Ну конечно! — Софи вскинула голову и засмеялась.
— Сажи мне правду, мама.
Она посмотрела на сына большими полными грусти глазами.-
— Не знаю, Дитер.
Мальчик сидел, сжав колени и положив на них руки.
— Так ты поэтому не можешь получить документы?
— Да. Тебе было намного проще сделать это, ведь сейчас так много сирот с утерянными бумагами, и никто не задавал лишних вопросов.
— Думаю, я лучше посплю. — Дитер с мрачным видом отвернулся к стене.
После того как мать поцеловала его, поправила одеяло и ушла, он сел на постели
— Я немец! Я немец! Немец! Немец!
6
Берлин, 1947–1948
Проблему выселения из страны, угрожавшую Софи, она решила довольно быстро — просто вышла замуж.
Дитер с первого взгляда невзлюбил своего отчима. Тот был старым, толстым, неуклюжим, а главное, он был англичанином. Чтобы организовать свадьбу, потребовалось немало времени: близкие отношения военных с жителями завоеванной страны все еще не одобрялись. Если бы Софи была немкой, оформление разрешения заняло бы вечность, но и ее утверждение о том, что она француженка, мало помогало — у нее не было документов. В спешке покидая замок, она взяла с собой то, что сочла необходимым, забыв захватить самое важное. Но в конце концов, французские власти, войдя в положение влюбленных, все-таки выдали Софи нужные бумаги.
Британцам это совсем не понравилось. Софи долго и нудно допрашивали о ее связях с Генрихом, интересовались, почему она всю войну прожила в Германии. Ее заподозрили было в шпионаже, но в чью пользу? В итоге здравый смысл все же восторжествовал: ее жених, сержант Боб Кларксон, служил при полевой кухне и вряд ли имел доступ к каким-нибудь военным секретам.
Софи с большим удовольствием вышла бы замуж за одного из тех блестящих молодых офицеров, с которыми она «дружила», но она не была настолько наивной. Про то, чем она занималась два последних года, многим было довольно хорошо известно. Офицеры могли с радостью гулять, кутить и спать с ней, но замуж? Ей пришлось бы ждать такого предложения еще лет сто.
Что касается Боба Кларксона, то тот был просто в восторге. Сорокачетырехлетний вдовец не мог поверить своему счастью, когда красивая элегантная француженка проявила к нему такой интерес. Он был еще более изумлен, когда она сказала, что ей ничего от него не надо. Как это было непохоже на других фройляйн, которых он знал, — тем нужны были не только деньги, но и продукты, сигареты, нейлоновые чулки, все, к чему он имел доступ. Но Софи, его Софи, была не такой: ей нужны были он сам, его компания, его дружба и его любовь.
Все это слишком походило на сон, и он так боялся, что сон развеется, когда спустя всего пять дней после знакомства сделал ей предложение. Когда же она приняла его, Боб долго не мог поверить, что ему так повезло.
Софи рассказала ему о своей проблеме с жильем и о том, что брат ее покойного мужа собирается вышвырнуть ее с ребенком на мороз, — она понимала, что правда звучала бы далеко не так впечатляюще и жалостливо. Все, что ей было нужно, — чтобы Боб замолвил за нее словечко перед чиновником, который заведовал предоставлением жилья бездомным. Так Софи осталась в своей подземной квартирке.