Аламут
Шрифт:
"Что же тогда будут делать девочки?"
"У вас много верблюжьей и овечьей шерсти. И шелка. Пусть они ткут, вяжут и шьют. Пусть практикуют все свои искусства. Потому что Аламут требует всего".
"А как же школа?"
"Вам есть чему их научить?"
"Нет, кроме искусства любви, которому они все равно не способны научиться".
Хасан снова рассмеялся, впервые за долгое время.
"Ну, для наших целей они знают достаточно. Видите ли, у меня та же проблема, что и у вас. У меня нет никого, кому я мог бы оставить свое наследство".
"У вас есть сын".
"Да. Я жду, что со дня на день его привезут в замок. Я планирую укоротить его на голову".
Апама внимательно посмотрела на него.
"Ты
"Почему я должен шутить? Разве мерзавец, убивший мою самую яркую правую руку, заслуживает большего?"
"Но он же ваш сын!"
"Мой сын?! Что это значит? Может быть, - говорю я, потому что вы знаете, как я осторожен, - может быть, он мой физический отпрыск, но он никогда не был моим духовным сыном. Раньше я немного преувеличивал. Может быть, все-таки есть кто-то, кто сможет принять мое наследие. Вот только он находится далеко-далеко, где-то в мире. Его имя должно быть вам знакомо. Это ибн Тахир".
"Что ты сказал? Ибн Тахир? Разве он не умер? Разве не он убил визиря?"
"Да, он убил его. Но он вернулся живым и здоровым".
Он рассказал ей о своей последней встрече с ним. Эта история напрягла ее воображение.
"И это ты, Хасан, освободил его?"
"Да, это был я".
"Как это возможно?"
"Если бы вы действительно знали мое сердце, вы бы меня поняли. Он стал одним из нас. Моим сыном, моим младшим братом. Каждую ночь я мысленно слежу за его успехами. И при этом заново переживаю свою юность. Я переживаю за него. Мысленно я вижу, как открываются его глаза, как он совершает открытия, как формируется его взгляд на мир и характер. О, как мощно я чувствую себя рядом с ним!"
Апама покачала головой. Для нее это был совершенно новый Хасан. Когда он ушел, она сказала себе: "Должно быть, он очень одинок, раз так крепко вцепился в кого-то. Да, он ужасный и хороший отец".
На следующий день караван из Гонбадана доставил в Аламут связанного сына Хасана Хосейна. Весь гарнизон собрался, чтобы своими глазами увидеть убийцу великого дая Хузестана.
Закованный в тяжелые кандалы, Хосейн мрачно смотрел на землю перед собой. Он был немного выше своего отца, но в остальном имел поразительное сходство с ним, разве что в его глазах было что-то дикое и почти звериное . Время от времени он бросал косые взгляды на окружавших его мужчин. Каждый мужчина, поймавший этот взгляд, чувствовал, как по его плоти пробегают мурашки. Казалось, он хотел бы наброситься на них и разорвать на мелкие кусочки. Но цепи не позволяли ему этого сделать, и это явно мучило его.
Манучехр принял его как пленника.
"Отведите меня к моему отцу!"
Манучехр сделал вид, что не услышал его.
"Абуна! Возьми шесть человек и брось этого пленника в темницу!"
Хосейн разинул рот.
"Ты что, не слышал, что я сказала?"
Манучехр повернулся к нему спиной.
Хосейн стиснул зубы. Несмотря на то что цепь сковывала его ноги, ему удалось ударить Манучехра сзади.
Манучехр мгновенно развернулся, его лицо раскраснелось от ярости. Он взмахнул рукой и нанес удар по лицу Хосейна.
Хосейн застонал от ярости.
"О, если бы я был свободен! Я бы вырвал кишки из твоего брюха, собака и сын собаки!"
Абуна и его люди схватили пленника и потащили его в подземелье под сторожевой башней, самое печально известное в Аламуте. Они грубо затолкали его в камеру. Он зашатался и упал на лицо.
"Ждите! Когда я освобожусь, я зарежу вас, как собак!" - крикнул он, когда за ним закрыли дверь.
Целых два месяца он находился в цепях. Он чувствовал себя как дикая кошка, которую поймали и посадили в клетку. Он возненавидел весь мир. Ему казалось, что, если его выпустят на свободу, он задушит первого, кто попадется ему под руку. Он не испытывал угрызений совести за то, что убил Хусейна Алькейни,
Когда ему сказали, что его отец вернулся из Египта на север Ирана, он сразу же решил отправиться на его поиски. На тот момент он ничего о нем не знал. Он лишь слышал, что тот много путешествовал и вел бурную и неустроенную жизнь, поэтому вообразил, что их двоих ждут яркие приключения и бесцельная, ни на кого не давящая жизнь бродяги. Но едва они встретились, как он понял, насколько сильно ошибался. Отец требовал от него именно того, что он больше всего ненавидел и презирал: учебы, послушания и прилежания. Он быстро возненавидел его. Поначалу ему удавалось это скрывать. Но вскоре она вырвалась из него с полной силой. "Учеба - для идиотов, а послушание - для подчиненных. Меня не интересует ни то, ни другое. Учеба воняет, а послушание я презираю!" "Отлично", - ответил Хасан. Он приказал привязать его к столбу и бить плетьми на глазах у всего гарнизона. Затем он передал его Хусейну Алькейни в качестве пехотинца, чтобы сломить его дух. В Гонбадане он восстал против великого дая, и когда тот попытался заключить его в тюрьму по приказу Хасана, Хусейн убил его.
Он не задумывался о том, какое наказание может ожидать его за это убийство, и не понимал, насколько тяжкое преступление он совершил в глазах исмаилитов. То, что Хусейн Алькейни намеревался бросить его, сына верховного главнокомандующего, в цепи, показалось ему настолько большой несправедливостью, что он не мог отреагировать на это иначе. Более того, он считал, что в силу своего знатного происхождения ему позволено больше, чем другим. Если бы он только мог, он поступил бы так же с шейхом ибн Аташем, который в конце концов посадил его в цепи. Теперь он был в ярости от того, что его бросили в эту камеру, вместо того чтобы немедленно отвести к отцу.
Абу Али сообщил Хасану, что его сын доставлен в крепость.
"Хорошо. Я поговорю с ним. Пусть они пришлют его ко мне".
Абуна и его люди пришли за пленником.
"Вставай! Быстрее! Сайидуна увидит вас".
Хосейн дико ухмыльнулся, показав все свои зубы.
"Хвала Аллаху! Скоро я завяжу все ваши спины ленточками".
За пределами здания верховного командования Абуна передал его людям из телохранителей Хасана. Его охватил странный, инстинктивный страх. Он видел, что с тех пор, как он уехал, жизнь в замке сильно изменилась. Он чувствовал повсюду холодную, железную дисциплину. Все указывало на то, что замком управляет твердая и властная рука.
Евнухи-великаны в коридорах и у дверей вызывали у него недоверие. Огромный булавоносец, неподвижно стоявший на вершине лестницы, чьи глаза следили за каждым его движением, показался ему каким-то злым предвестником его дела. Он никогда бы не подумал, что его отец станет защищать себя так решительно.
Он вошел в комнату Хасана, но упрямо остался стоять у порога. Его отец сидел на возвышенном диване и был явно погружен в изучение каких-то документов. Только через некоторое время он поднял глаза на сына. Он встал. Он кивнул охранникам, чтобы они удалились. Затем он осмотрел Хосейна с головы до ног.