Акведук на миллион

Портной Лев Михайлович

— Ах, игра! — Я словно только теперь заметил бильярдный стол и постучал по нему пальцем. — Ну и как игра? Получается? А телескопом не пробовали?

Я обвел глазами присутствовавших офицеров. Казалось, что воздух сделался жестче от охватившего их напряжения. Они следили за развитием событий, уже сообразив, что я намерен учинить скандал. И я не обманул их ожиданий.

— Господа! — обратился я к ним и указал на Шемлавского. — Григорий Александрович прославился во всех борделях от Санкт-Петербурга до Москвы как мастер пользоваться телескопом

в жарком деле! Без телескопа у него, знаете ли, ничего не получается…

На лицах офицеров мелькнули глумливые улыбки, которые они все как один немедленно скрыли. Вероятно, Шемлавский иногда развлекал их своими частушками. И теперь новая интерпретация его пристрастия к телескопам развеселила их.

Сам же Григорий Александрович сначала побагровел, затем побелел, после чего прошипел:

— Извольте немедленно извиниться!

— Можете потребовать сатисфакции, — небрежно заявил я, повернулся, нашел взглядом старого знакомца и попросил: — Мыскин, будешь моим секундантом?

Вечером я отправил мосье Каню с очередным письмом к графине де ла Тровайола. Французишка вскоре вернулся и вернул мне письмо нераспечатанным. Новость, которую он привез, опечалила меня, хотя и была давно ожидаемой. Алессандрина покинула Санкт-Петербург.

Ранним утром, едва рассвело, я прибыл на Волково поле. Со странной отстраненностью наблюдал я за приготовлениями к поединку. Душевное оцепенение охватило меня, а виною послужила нелепая размолвка с Алессандриной. Приглашенный доктор, чьего имени я не потрудился запомнить, не спускал с меня грустных глаз и отчего-то почти не обращал внимания на Шемлавского. Щелкнули замки ящика с пистолетами: секунданты, передвигавшиеся как безликие тени, проверили оружие. Я не испытывал ни малейшего трепета, словно не мне угрожала смертельная опасность и не я рисковал через несколько минут расстаться с жизнью.

— Господа, не угодно ли вам примириться? — прозвучал традиционный вопрос.

— Я готов принять извинения, — откликнулся Шемлавский.

Нужно отдать ему должное, он сохранял завидное присутствие духа, оставался спокоен, хотя смертельная опасность в равной степени угрожала и ему.

— Сегодня я не в том настроении, — ответил я. — Будем стреляться.

По команде мы разошлись на указанное секундантами расстояние. Я повернулся, а Шемлавский уже целился в меня. Время замедлило свой бег. Я начал поднимать пистолет, одновременно поворачиваясь боком к сопернику. Грянул выстрел, словно железная птица пролетела мимо меня и, задев крылом, распорола рубашку на груди. Соперник опередил меня, и я чудом остался жив.

Я целился в него, но после выстрела приподнял пистолет, чтобы выстрелить в воздух. И вдруг раздался топот копыт.

— Стойте! Стойте! Прекратите дуэль! — послышался знакомый голос.

Подоспевший всадник едва не выскочил на линию огня. Он спешился, и я узнал майора Балка.

— Извините, опоздал, место сообщили неточно, — промолвил он. — Кто стрелял?

— Я еще

только собираюсь выстрелить, — ответил я.

— Не трудитесь, — суровым голосом произнес Михаил Дмитриевич. — Ваш выстрел не причинит никакого вреда противнику.

«Конечно, не причинит, я же целюсь выше его головы», — мысленно отметил я.

— Ах, Андрей Васильевич, Андрей Васильевич, — покачал головой Михаил Дмитриевич. — Что же вы, мой дорогой друг, так неразборчивы в выборе друзей? Выбрали секундантом штабс-капитана Мыскина, а он наделал кучу долгов. Причем должен-то как раз Григорию Александровичу Шемлавскому. Из-за этих долгов ваш Мыскин превратился в каналью. В вашем пистолете слишком мало пороху…

Я с недоумением смотрел на майора Балка.

— Полиция, Андрей Васильевич, иногда все-таки не дремлет, — ответил он на мой немой вопрос и вполголоса, чтобы слышал только я, добавил: — В окружении Шемлавского полно всякой сволочи, в том числе и тайных агентов. Они-то и донесли.

— Это клевета! — выкрикнул Шемлавский.

— Тогда можете вызвать и меня на дуэль, — насмешливо отозвался майор Балк.

Григорий Александрович не ответил. Даже со своего места я заметил, как изменился его взгляд — Шемлавский смотрел, как побитая собака.

Михаил Дмитриевич громко продолжил:

— Отдайте оружие Мыскину. Пусть попробует застрелиться. С близкого расстояния, может, ему удастся оцарапаться…

Вновь застучали копыта, и из чащи выехали четыре полицейских драгуна. Следом показалась черная полицейская карета. Держались стражи порядка с напряжением, готовые к сопротивлению.

Шемлавский стоял на месте. Оба секунданта побежали к карете Шемлавского и скрылись внутри. Я опустил пистолет дулом вниз и промолвил:

— Нашу дуэль прервали. Что ж, выстрел за мной.

Балк накинул мне на плечи мою шинель.

— К счастью, врачебные услуги не понадобились, — промолвил доктор, вздохнул и помог Шемлавскому надеть шинель. Когда Григорий Александрович с видом незаслуженно оскорбленного человека направился мимо нас к своему экипажу, майор Балк сказал ему:

— Думаю, милостивый государь, вам лучше в ближайшие часы покинуть Санкт-Петербург.

Шемлавский вздернул подбородок и смерил Михаила Дмитриевича вызывающим взглядом. Майор Балк только усмехнулся и добавил:

— Впрочем, если угодно, можете дождаться высочайшего повеления на сей счет.

Я поставил ногу на подножку своей кареты, но Михаил Дмитриевич остановил меня:

— Не спешите, Андрей Васильевич. Полицейская команда вынуждена вас задержать, — промолвил он и, весело фыркнув, добавил: — Вам предстоит аудиенция у Каламбура Николаевича.

Я отпустил извозчика, — за обратный путь он взял с меня плату заблаговременно. Михаил Дмитриевич проводил меня в полицейскую карету. Я подчинился безропотно, хотя неожиданный поворот дела несколько взволновал меня. И это волнение, пожалуй, было первым новым чувством, помимо тоски от разрыва с Алессандриной.