Акула пера в СССР
Шрифт:
— А-а-а-а, Белозо-о-ор! Ты какого хера к моей Аринке шастаешь?
— Листья дубовые падают с ясеня, — сказал я. — Вот нихера себе — так нихера себе. Ты что ли ее супруг?
— Выходит, что так! — приосанился он.
— С северов приехал?
— Именно!
— И первым делом напился и пошел лупить меня, да?
— Дык!
— Туебень ты, супруг. Я к Езерскому старшему ходил, иди к тестюшке своему, у него спроси.
— А чего голым по огороду шастал в субботу?
— Что-о-о? А-а-а-а! Так жарко было! Мы с Анатольичем
— С каким Анатольичем? — его глаза теперь разбегались в стороны. — С каким таким Анатольичем?
— С водителем из редакции. И со старшим Езерским тоже. Навоз, понимаешь? Арганичныя угнаенни, у глебу! Дзеля шматликага и каштоунага ураджаю, разумеешь?
— Не! — сказал муж Арины Петровны. — Не разумею. Мне Станиславыч сказал, что видел голого мужика в огороде у Аринки, а потом ты ночью ее домой приводил… И узнал он тебя, потому что на мероприятии каком-то видал…
— Ты со Станиславычем этим пил?
— Ну да…
— Вопросов больше не имею. Жена-то знает, что ты вернулся?
— Не-е-е-е, откуда? Я только сегодня приехал, а она на работе!
— А меня как нашел?
— Так я в эту вашу… Редакцию шел, разбираться… А из окна Волкова услышал, мол, Белозор то, Белозор это…
— Тебя звать-то как, друг мой ситный?
— Гриша!
— Иди, Гришенька, цветов жене купи, умойся и дома приберись. И проспись до ее прихода — пара часов у тебя есть.
— Так ты с Аринкой ни-ни?
— Боже упаси! — замахал руками я.
— А Маша кто такая?
— Не дай Бог никому… — я едва не перекрестился, но вовремя вспомнил, что тут так не принято.
— Так ты это… Прости меня, а, Белозор? — он полез обниматься, но я не дался.
Во-первых, этот Гришенька был пьяный. А во-вторых — липкий!
— Слушай, Белозор… — ему снова удалось сфокусировать зрение. — Ты только Аринке не говори, ладно? Ну, по-братски, а?
— Не скажу. Переводился бы ты со своих северов обратно в Дубровицу, Григорий…
Я шел в редакцию, время от времени шевеля пальцами и одновременно пытаясь отряхнуть костюм от грязи, и задавался вопросом: какого черта у Арины Петровны фамилия отца? Вроде же в СССР тоже было принято менять ее в браке? Да и выглядел этот Гришенька несколько моложе моей как бы начальницы… Ну, то есть она была ого-го, и даже очень, но… Точно — глубинные травмы, детские комплексы и всё такое. Потому и драться полез — чтобы доказать свою мужественность и что-то там с Эдиповым комплексом еще надо обязательно приплести, только что — не знаю.
* * *
Конечно, первой, кого я встретил на работе, была Арина Петровна.
— Гера! Что это такое? Что вообще с тобой происходит в последнее время? — она всплеснула руками.
— Ретроградный Меркурий, — сказал я. — Понимаешь ли,
— Что? Ай, ну тебя! Есть во что переодеться-то?
— Ну, есть…
— У нас прямая линия с Драпезой, будем из кабинета шефа проводить, ты что, забыл? Я знаю — у тебя хороший диктофон, а редакционный Скибицкая забрала…
— То есть я должен сделать материал про прямую линию с Драпезой?
— Точно! — кивнула Арина Петровна, — Я думала — сама, но раз ты пришел — пойду верстать объявления.
— Есть еще два вопроса…
— Ну?
— У тебя есть аптечка? И второй — Драпеза это у нас кто?
Она сделала большие глаза, и ничего не сказала. Симпатичная жена досталась Грише. Но мне не завидно, я уже видел, во что эта няшечка здоровенного носорога превратила.
А аптечку мне Стариков дал. И спрашивать ничего не стал — залил содранные костяшки перекисью, засыпал стрептоцидом и помог замотать бинтом — как Бог на душу положит, и предложил таблетку анальгина. От таблетки я отказался, а за остальное поблагодарил от души — и пошел переодеваться. Пиджак отправился на дно шкафа, рубашка и эта сойдет, а вот брюки следовало тоже сменить. Не начинать же общение с человеком по фамилии Драпеза в брюках, измазанных в собачьих какашках?
* * *
Глава 20, в которой наконец находятся нормальные штаны, ботинки и турка
На прямой линии с директором Дубровицкого Водоканала Алексеем Алексеевичем Драпезой народ интересовала ржавая вода, протечки коллектора и работа ливневки. Седой и матерый, Драпеза обладал внушительными статями, пышными усами и хриплым, проникновенным голосом, который тут же вызывал доверие у собеседника. И дело свое он знал — прошел путь от сантехника, через мастера и главного инженера — к должности руководителя предприятия. Женская половина коллектива от него откровенно млела, мужская — уважала своего Алексеича и, даже если и поругивали, как всякие подчиненные всякое начальство, то — с оговорками. Мол — человек он правильный, а это всё так, дело житейское.
Я бы поставил его на один уровень с Исаковым и Волковым — эти трое могли бы сворачивать горы и руководить страной, кажется. Но они держались за свои предприятия всеми руками и ногами, и на партийную или советскую работу переводиться не желали категорически. Знали — на своем месте каждый из них царь, бог и воинский начальник, а в вертикали — один из винтиков, очередной пиджак. Волков только в девяностых возглавил город, когда понял, что всё, иначе — аллес капут. Не будет Дубровицы, разворуют к чертовой матери. И — вытянул, спас то, что мог.