Акбилек
Шрифт:
Орик оказалась бабой работящей: с ходу, подвязав пояс и закатав рукава, влезла в изготовление конских колбас, не позволив ни одной бабе присвоить внутренний жир, вчера достававшийся бедным работницам. То же случилось и с самыми негодными обрезками, с сухожилиями да венами, велела все уложить в хозяйское корыто, даже селезенку и гортань:
— Все несите сюда! — распоряжалась она, раздувая ноздри.
Бабы переглядывались между собой и, провожая Орик презрительными взглядами, оттопыривали губы: — Вот утроба ненормальная, да кто она такая!
Что бы работницы ни делали —
Все изменилось, и скотники, и слуги — всех прижала, всех унизила, отмеряя, проверяя, перепроверяя, заглядывая в каждый мешочек, тряся каждый подол. Считала нужным. Стала учитываться всякая голяшка, любая крошка. Орик внесла новшества и в прием гостей. Прежде в дни зимнего забоя покойная хозяйка зазывала к себе весь аул, щедро угощала вкуснятиной до отвала, в этом году ничего подобного не произошло. На этом стали расходиться в разные стороны Орик и аул. А скоро появившиеся неприятельницы Орик стали общаться с Акбилек. Акбилек попыталась похлопотать за двух-трех обделенных соседок:
— Мамаша, что вы делаете? Они и раньше брали у нас эти вещи.
— Не лезь в хозяйские дела! Иди займись своим делом! — отрезала та и отвернулась.
И аул вынес свое язвительное мнение об Орик: «Без нее, побирушки, дом был не богат, ау! Разбогатеть Мамырбаю!»
Все это вызывало в Акбилек еще большую неприязнь к мачехе, в ее душе скапливались непростые обиды. Однажды Сара попросила у мачехи леденец, а та отказала. Что ее подвигло на столь немыслимый поступок — непонятно. Девочка продолжала просить, и Орик разоралась:
— Долго ты будешь ныть туг? Смотри какая! — и ударила девочку по затылку.
Сара расплакалась и побежала к старшей сестре. Акбилек промолчала. Скоро мачеха ни с того ни с сего сильно толкнула Сару, заявив, что девочка испачкала ножками половик. Сара снова разревелась. И опять Акбилек отмолчалась. Через день Кажекен нечаянно задел лампу, она упала, рассыпаясь стеклом. Орик ударила его по плечу и этим не ограничилась:
— Бестолочь! Ой, да чтоб тебе! Что у тебя — глаза выпали, дубина стоеросовая? Чума! —
и поне сла дальше, проклиная и обзывая юношу самыми страшными словами.
Здесь Акбилек, никогда прежде не слышавшая таких кошмарных проклятий, вскипела и не выдержала:
— Что он такого сделал? Что натворил? Как можно так проклинать ребенка… Не стыдно вам перед соседями?
Орик тотчас перебила ее своим воплем:
— Заткнись, ведьма! Тебе-то что? Ты чего влезла! Думаешь, если он мне не родной… Не то что прокляну, право имею и в огонь его бросить, и нет такого человека, кто смог бы меня остановить! Не смей тут заступаться! Пах! Смотри ты, братик ее! — и понесла, понесла.
— Ой-ай, ау! Стыдно ведь! Скажут, жена такого человека… — попыталась сказать еще что-то Акбилек.
Орик заверещала пуще прежнего:
— Ну и что от того, что жена? Я что — позорю его, игрища какие завожу
Акбилек онемела, заплакала и поспешила уйти от нее подальше. Ревя в три ручья, она, таща за ручку Сару, ушла к Уркие. Тетушка Уркия обняла сестренок, принялась гладить по волосам и жалеть.
— Перестань же, милая! Ну, перестань, наконец. Ну что ты связалась с этой напастью? Что она видела, кроме грязи да мрази, — пыталась успокоить она племянниц.
Но Акбилек ничего не слышала, поминала покойную маму, проклинала свою сиротскую долю, свой позор, свою беззащитность, твердила, что участь ее такая: быть всеми оскорбленной, отверженной и людьми, и женихом…
— Несчастная, несчастная! Разве есть кто-нибудь несчастней меня? Да лучше б я умерла, чем так! — билась она в руках тетушки.
Завороженная льющимися и льющимися слезами, Уркия тоже заплакала. И принялись они рыдать вместе, изнемогая, наплакались.
А вечером со словами: «Узнает отец — будет неудобно» Уркия отвела Сару и Акбилек с
покрасневшими глазами и опухшими зеками обратно в дом родителя.
Разве не видел отец, как страдают дети, и так обиженные судьбой? А если видел, то вы наверняка подумаете, что они стали ему безразличны. Да, и в чем-то вы правы.
Часто ли застанешь мужчину в доме? По большей части он на пастбищах, за скотиной и чабанами нужен глаз да глаз. Тем более такие хозяева, как Мамырбай, привыкли больше топтаться на сеновале, по углам сараев, по кучам навоза, чем по половицам дома. А что там жена, как там дети — не так важно, как-нибудь живут. Есть в доме хозяйка, да и ладно. А хозяин должен бьпь при работниках. Потому как все должно быть исполнено правильно и вовремя. А на всякие пересуды и ссоры у них времени нет, пусть даже под собственной крышей. А если и что невзначай заметят, делают вид, что ничего не поняли, ни о чем не догадываются. Почему? Да потому что считают слова жен и детей пустым звуком, претензии их — мелочью. Они уверены, что «баба отлается да заткнется, а дети на то и дети, чтобы плакать», столпы домашнего очага! Подросшие сыновья поглядывают на них и подражают им. Понятно, что и Кажекен предпочел не связываться с мачехой. И Акбилек осталась одна.
Ой, сестры, ай! Не верьте обещаниям мужчин в подлунном мире. Сами себя загоните в неволю! Ой, детишки, ай! Пусть ваши матери не умирают, пока вы растете и не встанете на ноги! В сердце детское вместе с кровью незрелой вольется печаль. Ой, зеленая поросль, молодые, ай! Кто дал вам гордое горячее сердце? Кто выкормил грудью, нянчил вас, убаюкивал, зацеловывал, оберегал-отсгаивал? Мама… Мама… Добрая мама. Если мы способны любить, если есть в нас сове сть и стыд, то мы, дети, вспомнив раз отца, десять раз обязаны вспомнить маму. Низкий поклон поднявшим нас матерям! Много светлых лет жизни матерям! Берегите себя, дети…