Акбилек
Шрифт:
Акбилек скосила глаза на свою новую мать. Она оказалась смуглой женщиной с прямым взглядом из-под тонких век и изогнутых бровей, нос — короткий, сидит, надувшись, с вызывающим видом, словно непрестанно думает о чем-то недоступном для остальных. Сердце у Акбилек похолодело. Сара спряталась за Акбилек и застыла в неловкой позе, как козочка с вытаращенными глазками. Кажекен вернулся с отсутствующим взглядом, рта не раскрыл, молча скинул тулупчик, прошел к отцу и пристроился перед ним. Аксакал оглядел детей, что там у него в голове мелькнуло — неизвестно, только велел им:
— Не топчите сь тут, выйдите вон!
Ну как зде сь женщинам промолчать? Хозяину перечить не с руки, обратились к маленькой Саре:
— Эта тетенька… дорогая,
ней!
Услышав сказанное, названая мама сама протянула девочке руку и произнесла:
— Иди-ка сюда.
Сара сжалась, отскочила и спряталась за спину Акбилек. Женщины участливо загалдели:
— Как не понять маленькую? Осталась сироткой! — и зырк в сторону Мамырбая.
Мамырбай отмолчался. Тоща бабы принялись прощупывать новоявленную соседку, заговорили с ней:
— Стесняется… ребенок ведь… Еще так надоест с ласками — не оторвешь от себя.
Одна из старух то ли от жалости к Саре, то ли забыв, что не оплакивать пришла покойницу, всплакнула, прижимая платочек к глазам:
— Е-е-й, на все Божья воля, ай
Нужно время, чтобы прижился в устроенном доме чужой человек, о котором и знать прежде не знали, слыхом не слыхивали. Приживется он или нет — предугадать нельзя. А может и всех прежних домочадцев подмять под себя. Аульные бабы эту философию в расчет не берут: сразу решили, что новенькую им приучить будет очень даже легко. Сара явно не желала приближаться к новой матери, а та тоже вроде как и не спешила проявить нежные чувства. Даже если та сама подойдет к ней, то по обиженному личику Сары видно, что непременно упрется ножками, не поддастся, губки не распустит.
Обида полнила глаза вдовы Орик, когда она кидала свой взгляд на аксакала, они словно говорили: «За что ты, старый козел, лишил меня моих детей, всего, что нажито, родного края, где все мило было мне и дорого? И что досталось взамен — вот эта скрученная борода?» И местные женщины ей не пришлись по душе: «Надо же, какие у них у всех жадные, жестокие глаза! Прямо вцепились в меня, тут же готовы со света свести». И подумала: «Надо бьпь с ними любезней. С чего они начнут, за какой кусок, в какую руку вцепятся?»
Выплеснув свои положенные в первый день эмоции, аульные бабы стали потихоньку расходиться. Остались несколько мужчин и парочка ближайших соседок. А те, кто отправился по домам, шли и обсуждали явление подержанной невестки.
Одна:
— Глаз у нее плохой, как у язычницы, нет, хорошим не кончится.
Еще одна:
— Губ не разжимала, наверняка скандалистка.
Следующая:
— Ишь, брови хмурила, сразу видать, что за штучка. Ничего, не велика птичка, хотя злобная, видно.
Стали сравнивать с покойной:
— Даже сравнить нельзя… Светлая память ей…
А когда прикинули, как будет теперь детям, то:
— Ай, эта не годится в матери, самка бессердечная.
Женщины отметили также, что никто из ее рода не
удосужился сопроводить Орик с должным уважением до нового ее дома.
— И что она из себя строит?
Уркия разливала чай и, преподнося пиалу Орик, внимательно следила за каждым ее движением. Та с невозмутимым видом, сдвинув колени, принялась пить чай, отвернувшись от всех присутствовавших. Это не понравилось Уркие. Так и хотелось сказать: «Только вот порог перешагнула, могла бы, дорогая, не корчить из себя невесть кого и к людям сидеть лицом, а не боком». Ей и в голову не приходило, что перед ней женщина, недавно пережившая смерть мужа, разлученная со своими двумя детишками; как бабе в трауре сидеть — только бочком, дайте пообвыкнуть! Уркия же представляла себе, что свежеиспеченная невестка непременно должна стремиться всем угодить, смущаясь, предложить себя в роли разливающей чай, по крайней мере, сиди и бди, чья пиала пуста, кому придвинуть тарелочку с маслом, где подтереть тряпочкой… да мало ли у приведенной вот только что новой хозяйки забот!
Дождавшись, пока разойдутся все гости,
Долго не могла Акбилек сомкнуть глаза. Мягкие шаги отца в той комнате слышались ей как конский топот на льду. Вот он укладывается, покашливает… Все слышно — и как звенят мониста этой женщины, как струится вода из кувшина… Закрылась одеялом с головой — лишь бы не
слышать, все равно все звуки достигали ее ушек. Раньше, когда в той комнате спала мама, то ничто не беспокоило ее слух. Теперь же каждый шорох, каждый шепоток, доносящийся оттуда, невольно привлекал ее внимание. Что там эта баба делает с отцом? Зачем тебе знать? Почему тебя это интересует? Да потому, что я сама уже не девушка и, наверное, знаю, что там делается. Неужели и старики на такое способны?
Отец всегда был ей отцом и никем иным. Представить не могла, что он, как все прочие мужчины… В ее головке выплыли какие-то странные позы, до стойные разве что грязных животных, какие-то движения тел… Отец, ужас, ай! представился как похотливый самец, не стыдящийся ничего, никого… Принялась гнать эти картинки, но на их место пришли другие. Те, которые… в них она то в объятьях Черноуса… то Бекболата, и ей самой захотелось мужской ласки. Страстно и сейчас. И ее, как ни странно, охватила настоящая женская ревность к отцу, улегшемуся с той бабой. Омерзительные и липкие желания так и маслились к ее губам, к ее грудям… Она понимала всю неестественность их, чувствовала глубокое отвращение к самой себе, металась в постели, не представляя, как она жить-то будет такой. Не понимая до конца причин возбуждения в ней женского начала, она задыхалась, сердце колотилось… измучилась до потери сознания, покуда окончательно не провалилась не то в сон, не то в обморок.
Утром новоявленная мамаша явно намеренно встала раньше всех и принялась таскаться туда-сюда: с звучными хлопками убрала постель, вышла за тазом для известных нужд своих и мужа, искала полотенце, вынесла таз, и все с размахом, с грохотом, показушно. За чаепитием она уже уселась не рядом с Акбилек, а устроилась на место матери, рядом с отцом. Под себя уложила вчетверо сложенное одеяло. Акбилек с сестренкой и братом оказались на другой стороне стола. В центре по-прежнему — отец. Однако по выражению его лица не понять: одобряет ли он сии перемещения или нет. Все не нравилось Акбилек — и то, как та сидит и как встает, и то, что тут же стала корчить из себя хозяйку дома, устроившись непременно у отцовской руки. Не желая обращаться к ней: «мама», Акбилек так и не решила, как эту тетку ей величать. С другой стороны, как не называть ее матерью, если она стала супругой отца ее семьи. Видимо, все-таки придется, чтобы угодить… не этой… конечно, а отцу. Как ни крути, мир считает эту женитьбу вполне нормальным делом, значит, и ей положено так считать. Иначе и не могло быть, не ей — Акбилек — нынче в чем-то и кому бы там ни было возражать. Вот так примерно все и обстояло. И в этом же и утешение для Акбилек.