Акбилек
Шрифт:
Что же теперь делать?
Что делать? И ты напиши письмо.
А что написать?
Сама знаешь, напиши, что чувствуешь. Стыдишься, что ли?
О святые, ай! Что же мне написать?
— Он уезжает рано утром. Напиши сейчас. Я еще зайду, — сказала Уркия и ушла.
Акбилек присела у ручного сундучка с незамысловатым красным карандашом «Атон» и не сколькими листками бумаги, подложив под них книгу «Кыз-Жибек», затем легла навзничь и покусывает карандаш. Само собой тоже написалось:
«Уважаемый..» и «…если желаете знать о том, как нам живется…» и, конечно,
«И у нас нет чувства отчуждения. Получив долгожданное письмо, только и желаем вашего скорейшего приезда Написано спешно, прошу извинить. Акбилек».
Скоро пришла Уркия и забрала с собой ее письмо.
Весь мир уснул, а Акбилек одна вся в мечтаниях — грезится ей прекрасное явление неве сты. Лицо закрывает белая шелковая вуаль, а на ней воздушное
свадебное платье. Радом с ней Уркия и Сара, и вот она в полной тишине выходит из цветущего сада, а у аула ее встречают, как ветерок, девушки и невестки, одетые в красное и зеленое. Нежно звенят их смех, браслеты и серьги. Женщины осыпают ее мелкими монетами, а аульные детишки шумно путаются прямо под ногами…
Ветерок колышет завесу на ее лице, но не смеет сдернуть вовсе, о! это среди девушек и неве сток ступает сама Акбилек с блестящими глазами. Мир с нетерпением ждет начала… гул, голоса…
Ее вводят в юрту молодоженов, наполненную ее приданым: коврами, сундуками, посудой, кипами одеял. Все так же скрываемая завесой, Акбилек присаживается в окружение подружек. Входят пожилые женщины: «Желаем взглянуть на невесту». Раздается чей-то властный глас: «Открой лицо!» — и одна из девушек поднимает завесу перед вставшей Акбилек. Акбилек — как лик луны, как солнца свет. Женщины восхищены. «Удачи тебе, милая! Садись, светик!» — и Акбилек, шурша шелковым подолом, вновь садится.
Свадьба завершилась. Люди расходятся. Акбилек в юрте новобрачных… Она — невестка. На ней головной убор юной жены, одета в легкое одеяние. Сидит у деревянной кровати и кроит белыми пальчиками белоснежную рубашку мужу. Рядом возлежит Бекболат и перебирает струны домбры. Звучит мелодия прекрасного кюя, она волнует, и Акбилек, улыбаясь, горячим взором всматривается в лицо супруга, мысленно восклицая: «Душа ты моя, ау!» Бекболат отвечает ей улыбкой и протягивает к ней руку. Теряясь, смущаясь, Акбилек близится к нему. Муж обхватывает ее плечи, целует в раскрытые губы, очень нежно в лебяжью шею. Они встречаются взглядами. Смотрят друг на друга, не насмотрятся…
Возможно, уже кипит утренний самовар в доме родителей, а в юрту молодоженов еще не заглядывало солнце, попытается Акбилек позволить солнечным зайчикам спрыгнуть на шелковую ширму, а супруг спешит уже снова обнять, заласкать, смешит — не отпускает. «Довольно,
Резвящиеся, не отстающие друг от друга верблюжата, детишки, удерживающие жеребят, пока идет дойка их гривастых мамаш, девочки-девушки, собирающие в окрестностях аула кизяк… Акбилек посматривает на всю эту картину и не спеша возвращается в свою юрту. Успевшая справиться со своим омовением, теперь же она сама льет воду на руки мужа, снимает с ширмы расшитое полотенце, протягивает супругу…
К вечеру муж возвращается на иноходце с притороченными к седлу утками-гусями и с соколом на руке, а она стоит у белой юрты и смотрит на него, ожидая…
А вот и время перекочевки. Акбилек закатала рукава, подпоясалась, разбирает юрту. Кочевье двигается своим порядком, чуть отставшие девушки и невестки увлекают едущую на серой лошадке Акбилек в свой смешливый круг, и начинаются розыгрыши, да кто лучше поет. И едут вот они дальше поющей и хохочущей стайкой, а к ним подъезжают дружно их мужья, да у каждого на руке сокол…
Акбилек стала мамой. Родила любимому замечательного мальчика. Муж со своим приятелем Акбергеном, конечно, на соколиной охоте, а она у колыбельки целует растопыренные над ней пальчики младенца, уложит на ладонь его хрупкую спинку, приподымает к своей груди и кормит. Папочка перед отъездом на охоту в изголовье сына прикрепил оберегающие перья филина, а теперь она идет с сыном к нему навстречу.
Воскликнет: «Посмотри, папочка, на своего птенчика!» — а ребеночек, уже сладко посапывая, спит. Папочка все же поднимает высоко сыночка и вдыхает младенческий запах мужского достоинства наследника…
Утром, как только заглянула Уркия, Акбилек поспешила спросить:
— Уехал?
Уехал, — ответила та.
Поспешность ее объяснялась чувством стыда за то, что в письме она звала к себе жениха, вдруг успею забрать письмо обратно.
Кажется, прошло еще четыре-пять дней. Старика дома нет, Акбилек, держа за ручку Сару, стоит перед окном. Пастухи загоняют скот в сараи, доярки приступили к дойке, над углом крыши сарая виднеется белое пятно. Это платок Уркии.
Акбилек отослала Сару подозвать брата.
— Дай ушко, — и принялась нашептывать что-то Кажекену.
— Правда?
А что же еще?
И что же нам делать?
Остановится у нас…
Неудобно перед отцом не будет?
Нет, ой-ай! Мы же не вместе будем, что зде сь нехорошего?
Надо баранчика зарезать.
Миленький, ау! О чем ты? Конечно, надо, мы всегда его принимали совершенно замечательно.
Сердце Акбилек куда-то улетает и парит. Прошла в комнаты. Зажгла лампу. Стала заваривать чай. Расправила сбившиеся края половиков. Повесила аккуратно молельный коврик. Все никак не найдет себе места, пройдет туда, заглянет сюда: все ли устроено, прибрано, да чисто ли в углах. Словно от пыли на сундуках зависит все ее счастье. И кажется ей, что самовар замызган, рукава Кажекена запачканы, лица, платки доярок грязны, скатерть в жирных пятнах.