Акбилек
Шрифт:
Алдекей же вытянул из потертого голенища табакерку из рога для насвая, вытряхнул на ладонь, что в ней осталось, и принялся разминать зелье ногтем большого пальца. Заложил табак за губу — на один зубок. Теперь как ни встряхивай табакерку, как ни выбивай табак из рога — ничего, впрочем, можешь ею, штучкой, еще постучать, стучи на милость.
Ты бы приготовил насвай, чего пепел зря на улицу-то вываливать, — отдал распоряжение старому другу Алдекей.
Не пепел из очага один, конечно, составляет опьяняющую смесь для закладки за губу, туг и табак отличный нужен, и пепел к тому же от сгорания саксаула, да еще два-три вещества. Все так и подай Аддекею! Но как отказать человеку, для которого готов был зарезать даже ягненка?
Не так уж и много нынче гостей, для которых хозяева
Алдекей, набросив на свои плечи обшитую темным добротным сукном по рукавам серую шубу аксакала Мамырбая, натянув на голову его же меховую шапку и подвязав ее тесемки под подбородком, принялся чаевничать со всем своим удовольствием. Акбилек, видя, что угощают гостя со всем уважением, заварила самый лучший сорт чая и сладости выставила дорогие. Достаточно для гнусных размышлений одряхлевшего Алдекея: «Сладкой бабой оказалась дочка-то аксакала. Жаль только, что русские попользовались ею!»
Напившись чаю и отогрев старческую ломоту в костях, Алдекей принялся смешить всякими байками вдовца, надо же было как-то отработать отправленного на заклание барашка. И пока варилось мясо, рот его не закрывался. Высказался и вот о чем особо:
— Как бы детишки ваши, аксакал, не зачахли без материнского присмотра, надо бы вам ради них найти себе половину.
Аксакал взглянул в сторону Акбилек и сказал:
— Ох, Алдеке! Какой прок брать на старости лет бабу?
В его ответе угадывалось послесловие: если, мол, я и женюсь, то не по своему хотению, а лишь подчинившись благим советам сострадающих людей, сосватайте, что ж, подчинюсь. Неловко все же перед детьми выискивать самому себе женку!
— Е, о чем это вы? Вы еще крепко стоите на своих ногах. Хоть я и беззубый, а со своей Салимой сплю только в обнимку. Скажу вам, без бабы — живешь абы как, — и давай нести подобные поощрительные прибаутки. — Кто вам больше нравится, а? Девушку взять вам вроде как не годится. Девица, как птица, порхать ей ловко. Для вас в самый раз подойдет какая-нибудь работящая вдова, — и принялся перебирать имена овдовевших женщин.
Как угадал затаенные помыслы аксакала.
После утреннего чаепития аксакал уединился с Алдекеем в углу сарая, и они о чем-то с ним долго переговаривались. О чем, ну кто ж его знает? Лошадь Алдекея уже стояла перед воротами оседланная, наконец аксакал велел работникам:
— Эй, подсобите-ка Аддеке сесть в седло.
Приехал Алдекей и уехал, но случилось чудо: аксакал стал относиться к дочери так, словно
ничего с ней не произошло. В его голосе появились теплые нотки, когда он заговаривал с ней по хозяйственным и иным делам: «Дорогая, сделай это, а то так сделай!» Акбилек ожила, и отец для нее словно восстал из мертвых. И еда ей теперь впрок, и лицом посветлела.
Тают ломкие веточки изморози на оконном стекле и стекают слезливыми капельками. В лужице на подоконнике плавают ледяные мухи. Зимнее солнце протянулось белыми лучами к молитвенному коврику, расстеленному в глубине комнаты. У окна сидят и шьют, склонив головы, две молодые особы, секретничают. Одна из них — Уркия, прикусила синий лоскуток и вытягивает из него нити. Акбилек же, разложив маленький камзол на коленях, пришивает к нему серебряные пуговицы. За их спинами в углу комнаты маленькая лохматая Сара рывками выкраивает ножницами платье для куклы. Акбилек обернулась к ней и позвала: «Иди ко мне, дорогая!» Сестренка подошла и встала ровненько перед ней. Акбилек надела на нее сшитый камзол, расправила, потянув за подол, разгладила грудку. Малышка рада новенькому камзолу. И старшая сестра довольна своим шитьем. Улыбаются друг другу. Радость переполняет девочку, и она бросается на шею красивой сестре, крепко-крепко обнимает. Акбилек поцеловала ее в щечку и велела: «Дорогая, носи
Только лицо Уркии бесстрастно, покашляла. Смотрит на личико Сары, нежное, как цветочек, и в груди у нее, медленно поднимаясь, шевелится боль. «Ох, жизнь! Мне ведь немного надо, вот такое бы лохматенькое существо, и какое счастье! Что еще на свете может быть дороже и слаще, чем ребенок? Проклятая жизнь — торчишь, как дерево без единого листочка. Деревяшка. Ни цветка, ни плода, за что ей не дано шить такие камзольчики? И она бы украсила их бле стящими пуговичками да застежками. Так бы и обняла, так бы и прижала к груди так любила бы, что съела бы прямо такого птенчика! Когда же проклятая ее утроба оживет, когда исполнится ее желание? Ой, прелесть материнства, ай! И от чего горячка у меня такая, не простудилась ли?»
Заговорят при Уркие о детях, так она сразу больна становится, нет сил слышать, кусочек мимо рта. Увидит беременную, так все ее пустое нутро вздувается до разрыва. «О чем еще можно мечтать?» — думает она. И богатство, и бедность, и голод, и болезни, и покой, и радость ничего не значат, если нет у тебя детей. Что дороже ребенка на земле? Ничего. Ударит какая-нибудь мамаша при ней свое дитя, Уркия холодеет: «Какая тварь! Как она могла закричать, замахнуться, изругать дитя, заставить плакать?» — не понимает. Смотрит Уркия на маленькую модницу и тонет в своей боли еще глубже. Никто, наверное, так сильно не желал жить ради детской жизни. От страстного желания родить все триста шестьдесят вен ее пересохли, вся кровь перекипела, такая материнская жажда мучила ее, что сердце растрескалось, как перекаленный кувшин. Такую жажду не испытывают и заблудившиеся в пустыне путники. Весь мир для нее одна пустыня. День и ночь она выпрашивает у Бога ребеночка; что только она ни предпринимала, пытаясь забеременеть: и ходила к баксы-шаманам, и молилась вместе с паломниками и муллами, и ночевала у святых могил, и носила на шее амулет, сколько раз делала пожертвования… и все напрасно. Уркию не пугает, что муж, оттолкнув ее от себя, решит взять еще вторую жену, она верна ему и сама не раз предлагала в особенно томительные минуты привести в бездетный дом тока л. Хоть с ее детьми посидит…
— Баловница, душенька моя, подойди, пожалуйста, поближе, — зовет Уркия девочку. — Будешь мне доченькой? — и крепко-крепко прижимает ее к себе.
У Сары в глазах вопрос, обращенный к Акбилек: «Она серьезно говорит?»
— О Создатель! Наступит ли день, когда и мы обнимем своего ребеночка? — вздыхает снова Уркия.
— Ты еще молодая, Бог добрый, непременно обнимешь.
— Как знать! Исполнилось бы твое пожелание, ау! Как мне хочется тебе поверить. Сегодня видела сон. Снилось мне, что наш аул поднялся перекочевывать. И видится мне, что мы с тобой вдвоем отстали от коша, заблудились. Прошли мы перевал, и перед нами в пустоте меж двух гор как на ладони Бога стоит скала. А на вершине той скалы сидит черный беркут, вдруг он сорвался и прямо на нас летит, подлетел и унес тебя. «Ой-ай-ай! Разорвет!» — стою и ору, не знаю, что и делать. Платье твое развевается под грудью беркута, и несет он тебя прямо на восток. Улетает, унося тебя, и вот уже видится, как крохотная птичка. Там, далеко-далеко, стал падать вниз да вниз. «Теперь непременно разорвет, съест, ау!» — и бегу, прыгая с камня на камень… Подбегаю, смотрю, а ты превратилась во взъерошенного белого птенчика. Беркута нет. Сидишь на утесе и таращишь глаза. Не знаю, откуда он взялся, но вижу: появился за тобой тот дуана Искандер, о котором ты рассказывала. Берет птенца на руки и вдет дальше. Я говорю ему: «Дуана, ау! Отдай мне птенца!» Он отдает. Я прижала к себе рукой птенца и иду…
— Ой, святые, ай! Сон особенный! Как его разгадать? Бог мой, ай! Неужели меня снова кто-то утащит? — и глаза Акбилек округлились от страха.
И так сон толкуют, и этак объясняют. Перепутались обе, так и не разгадав сон. В конце концов, стати успокаивать друг друга: «Сон ведь значит не больше, чем лисий помет».
Сара побежала демонстрировать свой камзол соседям и собирать сладости в честь своей обновки. Уркия и Акбилек, захватив с собой кувшин с теплой водой, отправились присесть в стороне от аула.