Агентство «Томпсон и K°»

Верн Жюль

Томпсон, уставившись взором в небо, опустив одну руку в глубину кармана и слегка перебирая связку ключей, флегматично ждал конца бури. Такое отношение еще больше раздражило Сондерса.

– Так нет же! – вскричал он. – Это вам не сойдет!

– Совершенно верно! – поддержал Хамильтон.

– Посмотрим, есть ли судьи в Лондоне!

– Действительно, – снова энергично заметил баронет.

– И для начала я съезжаю на берег! Отправляюсь в гостиницу. В первоклассную гостиницу, сударь. И устраиваюсь там на ваш счет!

С этими словами Сондерс спустился по лестнице

в каюту. Вскоре он показался с чемоданом в руке, нанял лодку и покинул пароход шумно и величественно.

Большая часть пассажиров хоть и не предавалась таким бурным протестам, тем не менее одобряла их. Не было ни одного, который бы строго не осуждал легкомыслие агентства Томпсона, а многие не довольствовались даже осмотром главного города Мадейры.

Алиса и Долли решили немного осмотреть остров, и Рожер, естественно, должен был принимать участие в этом путешествии. Он взялся добыть у Робера предварительные необходимые сведения. Он желал, воспользовавшись случаем, выяснить недоумение насчет переводчика с «Симью», уже давно интриговавшее его.

– Пожалуйста, маленькую справку, – сказал он не без насмешливой улыбки, подойдя к Роберу после обеда.

– Весь к вашим услугам, – отвечал тот.

– Семейство Линдсей и я, – продолжал Рожер, – желали бы совершить экскурсию вглубь Мадейры. Не будете ли вы любезны указать нам наилучший маршрут?

– Я? – воскликнул Робер, и Рожер увидел при свете фонаря, как он покраснел. – Да я не могу вам сказать! Решительно ничего не знаю насчет этого острова!

Во второй уже раз Робер спохватился, что совершенно пренебрег своими обязанностями. Это огорчало и унижало его. Как слаба, однако, была его воля! Какие мысли отвлекали его от того, что должно было быть для него существенным?

Услышав это признание в полном неведении, Рожер сделал вид, что очень недоволен.

– Как! – сказал он. – Ведь вы – чичероне-переводчик на пароходе.

– Действительно, – отвечал Робер ледяным тоном.

– Как же это вы так не осведомлены насчет Мадейры?

Робер, предпочитая молчание унизительной защите, отвечал уклончивым жестом.

Рожер принял насмешливый вид.

– Уж не потому ли, – намекнул он, – что вы не имели досуга, чтобы заглянуть в свои книжки? Уже давно ваш иллюминатор не освещается по вечерам…

– Что хотите вы этим сказать? – спросил Робер, покраснев.

– То, что говорю, черт возьми!

Робер, немного сбитый с толку, не отвечал. Нечто дружественное звучало в голосе его собеседника под ироническими словами. Сначала Робер колебался в растерянности, но тотчас же сообразил. К великому изумлению его, Рожер, взяв его под руку с неожиданной фамильярностью, сказал ему в упор:

– Полно, любезный, признайтесь! Ведь вы такой же переводчик, как я папа римский.

– Признаюсь, не понимаю, – защищался Робер.

– Я понимаю, – возразил Рожер. – Этого достаточно. Очевидно, что вы теперь состоите переводчиком, почти так же, как я моряком… Непрофессионально!.. Во всяком случае, друг мой, если вы и переводчик, то, надо признаться, неважный!

– Однако, – протестовал Робер, наполовину улыбаясь.

– Конечно, –

энергично утверждал Рожер. – Вы очень плохо отправляете свою должность. Не вы руководите, а вами руководят. И никогда от вас не услышишь ничего, кроме нескольких сухих слов, почерпнутых из какого-нибудь путеводителя. Это называется чичероне!..

– Но ведь… – повторял Робер.

Рожер снова оборвал его. С доброй улыбкой на тубах, с протянутой рукой, он остановился против него и сказал:

– Не упорствуйте в вашем инкогнито, уже обнаруживающемся. Не профессор вы и не чичероне, ведь это просто маскарад, признайтесь…

– Маскарад? – повторил Робер.

– Ну да! Вы напялили на себя шкуру переводчика-чичероне, как надевают прокатный фрак.

Робер вздрогнул. Что намерение офицера было доброе, он не мог в том сомневаться. Должен ли он был из упорной гордости отвергнуть при своем одиночестве дружбу, которая предлагалась ему с таким доверием?

– Это правда, – сказал он.

– Ей-Богу! – спокойно произнес Рожер, пожимая ему руку и увлекая его в дружескую прогулку. – Я уже давно отгадал. Хорошо воспитанного человека можно узнать и под слоем сажи кочегара. Но теперь, раз уж вы начали свои признания, то я надеюсь, что будете продолжать их. Что довело вас до того, что вы поступили на это место?

– Бедность, – отвечал Робер.

Рожер остановился и взял в свою руку руку соотечественника. Это сердечное отношение тронуло Робера, и он без труда открылся, когда тот заметил:

– Бедность!.. Послушайте, милейший, расскажите мне это. Рассказать свое горе – значит найти облегчение, и вы никогда не найдете более сочувственного слушателя. Ваши родители?..

– Умерли. Мать – когда мне было пятнадцать лет; отец – всего шесть месяцев тому назад. До тех пор я вел жизнь, которую ведут все богатые молодые люди, даже очень богатые, и только со смертью моего отца…

– Да, я понимаю, – сказал Рожер тоном глубокого сочувствия. – Ваш отец был один из тех светских людей, тех виверов…

– Я не виню его, – живо прервал Робер. – Всю свою жизнь он был добр ко мне. Рука его и сердце всегда были открыты для меня. Во всем остальном он волен был устроить свое существование по-своему. Как бы то ни было, через несколько дней я увидел себя без гроша в кармане. Из всего наследства через две недели после смерти моего отца мне не осталось почти ничего. Тогда надо было подумать, как зарабатывать себе на хлеб. К несчастью, непривычный к трудностям такой жизни, я, признаюсь, на минуту потерял под собой почву. Вместо того чтобы выдержать бурю, остаться в Париже и воспользоваться связями, я почувствовал глупый стыд от своего нового положения. Решив исчезнуть, я переменил фамилию и отправился в Лондон, где скоро истощились мои последние ресурсы. Случайно раздобыл я место учителя и уже начинал оправляться от потрясения и строить новые проекты вроде того, чтобы отправиться искать счастья в какой-нибудь французской колонии, когда снова очутился на мостовой. И я должен был ухватиться за первый подвернувшийся случай. Звался случай этот Томпсоном. Вот в немногих словах вся моя история.