Афорист
Шрифт:
Пенс, пенис. Леска, ласка. Сорока, сирокко. Тест, тост.
Сквозь изумрудную кожу апреля уже проступила и запеклась сукровица вот–вот готовых распуститься кистей сирени. Чин (книжка сюжетов).
Объективность и достоверность — всего лишь слова. Ни той, ни другой в этой жизни нет. Гений.
Если уж ты стал на колени, молись не только о себе, но и других тоже. А лучше всего, если ты забудешь о себе и попросишь за всех прочих о целом свете, в котором ты несчастлив
В ресторане «Чал»
«Кемарит сад под боком автострады.
Она ревёт и день и ночь…
Цветет сирень кладбищенской ограды
И дух её меня уносит прочь…» —
порочным голосом пел эмигрант. Этот гомосексуалист с голосом сытого умника долгие годы тщился быть диссидентом.
Кстати, о диссидентах. Провинциальный писатель всерьёз гордился тем, что одним из первых употребил в своём романе этот термин. Факт случился ещё до того, когда многие не знали, что это слово обозначает и как пишется — с одним или двумя «с». А когда оно появилось в словаре, наши грамотеи ещё долго писали в нем вместо «и» «е».
Но вернемся в «Чал». После смерти хозяина, там начались необратимые процессы. И новый владелец принял на работу того самого эмигранта, которого Пиза даже на порог «Афродизиака» не пустил.
— Ой, мама! — вскрикиваю от боли. А мамы–то давно нет. Или есть?!
Форос, форс, фарс.
— Ну что, дядя Соя, уматываем? — надоедал Мажар.
— Дядя?! — Соя показал желтые резцы. — Какой тебе тут дядя! Нет больше дяди! Есть мытарь. Мытари мы из бригады Кара.
— Мытари. Дешевое какое–то слово. В Библии так называется сборщик податей.
— Не умничай. Мы все тут знаем «эту книгу». Так мы называем ее. А то слово забудь, если не хочешь неприятностей.
— А я думал, у вас демократия.
— И думать не надо. Это здесь не нужно. Это скоро пройдёт. Это пока ты такой, что из тебя навозный душок испаряется. То есть земной.
— Навозный?!
— И не возбухай. Тут и это не проходит. Тут работа. Мы все тут много работаем. Болтунов не жалуем. Особенно Тойфель. Его заместитель Брион помягче. Все–таки с детьми работает. Но тоже строг. Детей баловать нельзя.
— А сейчас он слышит нас?
— Может быть. Но лучше молчи. Если тебя невзлюбят, не видать тебе солнца и звёзд. Вот тогда обхохочешься.
— Что ж тут веселого
— А у нас только и умеют, что ржать. Лукавые все мы тут. Веселые, словом, ребята! Шутим. У нас тут все с юмором. Сатирики мы. Насмешники. Смехуны. Балагуры. У нас тут не увидишь кислой морды или, хуже того, слез и соплей. У нас тут гомерический, можно сказать, хохот царит. Прислушайся.
— С чего веселиться?
— А причин всегда, хоть отбавляй. Вот глянь вниз. Видишь?
— Чего видеть–то?
— Ничего. Скоро и ты научишься видеть лишь то, что надо, смотри. Вон площадь. А на ней вождь с протянутой рукой. А вокруг цветы.
— Да. Я знаю! Это наша центральная площадь.
— Ну и что тебе разве не смешно?
— А что там смешного?
— Синезадые
— Пчелы? У меня не такое зрение, чтобы пчёл с такого расстояния видеть.
— Я говорю, и ты можешь. И маковые зёрнышки можешь разглядеть. Надо тебе только захотеть.
— Нету там никаких пчёл.
— Не могут цветы оставаться без пчёл.
— Издеваешься?
— А вот эти бабы в синих халатах? Разве они не похожи на пчёл?
Они торчали из клумбы и впрямь, словно большие пчёлы.
Далеко внизу садовницы в синих казённых халатах, обтянувших им зады, пололи отцветшие тюльпаны.
Автомолёт в форме легковой машины несся по пустынной автостраде: позади него стлался мрачный холодный туман. Впереди сверкало солнце.
Как долго будет продолжаться моя работа над этой рукописью, не ведаю. Нет никаких предчувствий. Знаю одно: пока мне пишется так вот, как пишется, я ни одной строки, ни одной фразы и мысли не отнесу к какому–нибудь иному произведению. Даже если мне будет казаться, что пришедшее слово не отсюда, что оно провозвестник чего–то нового, какой–то иной книги. Другое по–другому и выглядеть должно. И пока я это не увижу, буду писать эту. Сколько бы ни продолжалась она.
Там будет так, как бы тебе хотелось, как ты живешь здесь и сейчас. Там ты получишь все, что здесь не имеешь, хотя очень хочешь.
У тебя будет дом на лужайке, окруженной деревьями. По утрам за окном — скворец. А по ночам аромат ночных фиалок. Пенье соловья. Звон цикад и сверчков.
С тобой будет женщина твоей мечты.
Ты будешь пить и есть, что захочется.
Ты будешь тем, кем хотел, но так и не смог стать.
У тебя будет кабинет с двухтумбовым столом, в одном из ящиков которого всегда будут перекатываться яблоко и кусок серебристо–серого сахару.
Ты будешь вставать пораньше и в счастливом состоянии духа садиться за работу. Ты будешь писать книгу о жизни, которую прожил на земле.
А на земле у тебя будет приёмник, в сознание которого спроецируется эта книга. А он воспроизведет и издаст ее под своей фамилией.
Потому что слава тебе ни к чему. А деньги без надобности. Имя, которое ты носишь в вечности, на земле никому ни о чем не говорит. Все будет так. А может, иначе. Все будет согласно твоим истинным чаяниям и желаниям, но при одном условии: если ты стерпишь эту свою жизнь до конца, до последнего мгновенья, не навредив ни себе, ни другому. Итак, терпение. Еще раз терпение и еще много–много раз!
Из хаоса:
— Она держала в руках мое сердце. Это очень опасно. Одно неловкое движение, одно неосторожное нажатие — и тебе становится больно. Правда, чаще не так больно, как страшно. Сердце — в ее пальчиках, но оно твое. И как бы нежны ни были эти пальчики, рано или позже та, которой ты отдал сердце, разобьет его. Такие они все безответственные. Но мне повезло. Женщина, которой я отдался, пощадила меня. Она умерла…
Зачем я остался жив?
В комнате свиданий: