Адмирал Ушаков
Шрифт:
Али-паша прислал не шесть и даже не три, а 2500 воинов. Обманул. Пустошкин, введенный в курс дела, предлагал было послать к нему нового гонца, но Ушаков безнадежно махнул рукой:
— Поздно. Ждать больше нельзя. Пора начинать генеральное сражение.
9
Диспозицию сражения Ушаков написал собственноручно. Она сводилась к следующему: против каждой из пяти неприятельских батарей, установленных на берегу Видо, выделялась определенная группа кораблей; в семь утра назначенным кораблям и фрегатам надлежало приблизиться
18 февраля, как только рассвело, корабли стали выстраиваться в боевую линию. Десантники приготовили катера, баркасы, лодки. На первых порах все шло по диспозиции. Но тут Ушакову доложили, что албанцы Али-паши взбунтовались, отказываются садиться на десантные суда и участвовать в штурме острова. Это был удар в спину. Ушаков немедленно поплыл на пустынный берег острова Корфу, недавно занятый русскими и где теперь под их прикрытием находился отряд албанцев.
— Что сие значит? — накинулся Ушаков на офицеров отряда. — Почему не выполняете приказа?
— Солдаты не слушаются, — отвечали офицеры, — они говорят, что остров заставлен французскими батареями и там ждет смерть каждого, кто попробует сойти на берег.
— Но батареи будут нами подавлены.
— Они в это не верят.
— А вы?
Офицеры переглянулись, послышались голоса:
— Остров неприступен, взять его невозможно.
Ушаков сокрушенно покачал головой. Пропала его табакерка! Хотя Али-паша и прислал своих албанцев, но какой от них толк! Силой воевать их не заставишь.
— Что ж, — с сарказмом в голосе сказал он, обращаясь к албанским офицерам, — коль так боитесь неприятеля, ступайте все на гору при северной нашей батарее и оттуда, сложа руки, смотрите, как я на ваших глазах возьму остров Видо и все его батареи.
Некоторую часть албанцев все же удалось уговорить примкнуть к наступавшим. Люди эти не столько поддались угрызениям совести, сколько побоялись остаться без добычи. Они поняли, что эти русские и вправду могут взять неприступный остров…
Ровно в семь фрегаты, а за ними и линейные корабли подошли к берегу на картечный выстрел и открыли по неприятельским батареям беглый огонь. Сражение началось.
В линии нападения были только русские корабли. Турецкую эскадру Ушаков оставил в сторонке, чтобы не вносила путаницы в исполнение диспозиции и сигналов. Уже после боя в направленной в Петербург реляции Ушаков так объяснил свое решение: "Кораблей турецких в атаке острова не поставил я с нашими… ибо они не могут скоро лечь шпрингом, как скорость надобности требует, и в это время были бы они против батарей кормами, их с батарей могли бы расстрелять, и они могли бы нам помешать недеятельностью".
Французы оказывали упорное сопротивление. Вначале они палили раскаленными докрасна ядрами, надеясь вызвать на атакующих кораблях пожары, но потом отказались от этой затеи и перешли на обычные
Пример бесстрашия эскадре подавал сам главнокомандующий. На флагманском корабле "Св. Павел" он направлялся сперва к первой неприятельской батарее, на ходу обрушив на нее несколько залпов всем бортом, потом нанес залповый удар по второй батарее, после чего подошел к третьей и стал здесь на шпринг так, чтобы можно было громить ее огнем с левого борта, с правого же борта продолжать пальбу по второй батарее.
Пальба усиливалась. Слабый ветерок не успевал сносить пороховой дым, который непроглядной серостью нависал над всем берегом. Гудела земля, шумело, бурлило море… Впрочем, предоставим слово очевидцу сражения Метаксе. Вот что он писал:
"Беспрерывная, страшная пальба и гром больших орудий приводили в трепет все окрестности… Видо, можно сказать, был весь взорван картечами, и не только окопы — не осталось дерева, которое бы не было повреждено сим ужасным железным градом… В одиннадцать часов пушки с батарей французских были сбиты: все люди, их защищавшие, погибли, прочие же, приведенные в страх, кидались из куста в куст, не зная, куда укрыться…"
В 11 часов на флагманском корабле появился сигнал: начать высадку десанта. Солдаты бросились на стоящие у бортов кораблей гребные суда, в которые заранее были спущены полевые пушки, и устремились к берегу. Французы ввели в бой своих стрелков, подтащили новые орудия. Но им удалось потопить только один баркас, остальные суда добрались до берега без особых потерь. Высадившись, десантники сразу же пошли в атаку. И тут французы надломились: одни, сдаваясь, подняли руки, другие, оставив батареи, побежали в глубь острова.
Турки и албанцы, казалось, только и ждали этого момента. Во время атаки их не было видно, а тут появились, с ножами набросились на пленных. Кто-то пустил слух, что Али-паша дает по червонцу за каждую срубленную голову, и они спешили воспользоваться случаем. Напрасно русские солдаты и офицеры обращались к ним с увещеваниями — союзники не желали их слушать. Чтобы спасти пленных от расправы, пришлось выстраивать каре и укрывать их внутри построения. Однако турки и албанцы не угомонились.
— Бегите за турками, — кричали русские офицеры своим солдатам, — не дайте торжествовать злодейству.
Уже после сражения Ушакову доложили о таком случае. Один из русских командиров, майор Соколов, заметив турок, поймавших молодого французского офицера, поспешил к ним, чтобы не дать совершиться преступлению. Он подоспел как раз в тот момент, когда несчастный развязывал галстук, чтобы обнажить шею. Делал он это с покорностью обреченного человека, со страхом глядя на открытый мешок с еще дымившимися головами его соотечественников. Мешок держал свирепого вида турок, нетерпеливо топавший ногой. Майор протиснулся вперед, положил руку на плечо пленного, чтобы увести с собой, но турки угрожающе сомкнули круг.