Ад
Шрифт:
Андрей молчал, не отрывая глаз от светящейся вывески над обменным пунктом, расположенным у въезда в арку. В этом обменнике Люба и Родислав всегда в день зарплаты меняли российские рубли на доллары, чтобы потом по мере необходимости производить обратную операцию и менять доллары на рубли, но уже по более высокому курсу. Только таким способом можно было хоть как-то уберечь свои доходы от инфляции.
– Знаешь, почему я сегодня так рано еду с работы? – спросил Бегорский неожиданно глухим голосом. – Мне нужно помочь Вере собрать вещи.
– Она едет в отпуск? – удивилась Люба. – Одна?
– Она уезжает. Совсем.
– Я не поняла, – растерянно проговорила Люба. – Что значит – уезжает совсем? Куда?
– Переезжает к родителям в Томилин. Мы разводимся.
– Господи! – ахнула Люба. – Как же так? Почему? Вы ведь никогда не ссорились, у вас все было так хорошо…
– Да, все было хорошо, – повторил Андрей. – И в один прекрасный день Вера сказала, что больше не может со мной жить, забирает Ленку и возвращается к родителям.
– Но почему? – недоумевала она. – Почему она не может с тобой жить? Ты что, бил ее, плохо обращался, ревновал, денег не давал? Что ты мог сделать такого, после чего с тобой стало невозможно жить?
– Я не знаю, – вздохнул он. – Ты знаешь меня почти сорок лет, ты прекрасно понимаешь, что я никогда не подниму руку на женщину и не буду плохо с ней обращаться, ты знаешь, что я не ревнивый и не жадный. Ну скажи хоть ты мне, чем я мог так провиниться, чтобы со мной невозможно было жить.
– А Вера сама что говорит?
– Говорит, что я очень хороший человек, честный и порядочный, добрый и щедрый, но жить со мной невозможно. Я тебе дословно передаю то, что она мне сказала, никакой отсебятины. В общем, – он набрал в грудь побольше воздуха и развернулся к Любе всем корпусом, – я тебе это сказал не для того, чтобы ты меня жалела, а просто чтобы объяснить, почему я сегодня так рано еду из офиса. Ну и заодно чтобы ты знала, что мы с Верой разводимся.
– А Родик знает?
– Знает, я ему сегодня утром сказал. Но я хотел, чтобы ты узнала об этом от меня, а не от Родика. Так полагается между старыми друзьями. Вера забирает Ленку, теперь я смогу видеть ее очень редко. Мне придется пожертвовать своими отцовскими чувствами, чтобы сохранить позицию.
– Какую позицию? Ты о чем?
– Я о самоуважении, Любаша. Я мог бы упираться, унижаться, просить, умолять, обещать, что больше так не буду, хотя видит бог – я не знаю, как именно, я мог бы не давать Вере развод, начать судиться за право оставить дочь себе, пригрозить бросить Веру без копейки и без помощи – я много чего мог предпринять, чтобы не приносить эту жертву, но в результате я утратил бы преимущества своей позиции – я утратил бы право уважать самого себя. Но это я так, к слову о нашем споре по поводу шахмат. Так что ты еще подумай над моими словами, в них есть рациональное зерно.
Он завел двигатель и стал поворачивать в арку. Возле подъезда он остановил машину, помог Любе вытащить из багажника и с заднего сиденья пакеты и донес до лифта.
– Может, тебе помочь до квартиры дотащить? – предложил он.
– Не нужно, Андрюша, спасибо. Дальше я сама. Ты поезжай.
Он молча кивнул и пошел к двери, ведущей на улицу.
– И не забудь, – крикнул он, пока Люба заносила пакеты в лифт, придерживая
– Хорошо! – со смехом откликнулась Люба.
Разумеется, ни в какую автошколу она ходить на собирается и с инструктором заниматься не будет. И не нужна им вторая машина. Пусть лучше Родик пересядет с «Жигулей» на иномарку, давно пора, а то машинка совсем старенькая, вся сыплется, больше ремонтируется, чем ездит. Никогда Люба не сядет за руль, никогда! Она лучше на метро поездит и на автобусе, так спокойнее и привычнее. Но какой же Андрюшка настойчивый! И всегда уверен, что только он один знает, как должно быть, как правильно. Может, Вера поэтому от него ушла?
Дома никого не было, и Люба постаралась как можно быстрее унести пакеты из прихожей в комнату и в беспорядке засунуть в чемодан, который тут же положила на антресоли. Завтра, когда Леля и Коля уйдут, они с Родиком разберут все вещи и сложат, как полагается. Впрочем, Коля может вообще не прийти ночевать, а Леля вовсе не обязательно уйдет куда-нибудь, после окончания института она так и не нашла работу. Переводчики с английского требовались всюду, и российский бизнес наращивал отношения с зарубежными партнерами, и издательства, вплоть до самых мелких, с удовольствием печатали переводную английскую и американскую литературу, но Леле это было не по душе, от детективов ее тошнило, от бизнеса мутило, ей хотелось заниматься переводами поэзии, но на поэзию спрос в середине девяностых был ох как невелик, а опытных переводчиков старой школы оказалось для столь маленького спроса более чем достаточно. Леля ходила в Библиотеку иностранной литературы, проводила целые дни на одной из кафедр факультета, который закончила, встречалась с другими любителями английской поэзии – в общем, вела полууединенный-полубогемный образ жизни.
«Ладно, завтра будет видно», – решила Люба и занялась приготовлением ужина. Примерно через полчаса зашла Лариса.
– Тетя Люба, я на оптовку собираюсь, вам что-нибудь нужно?
– Да нет, Ларочка, у меня все есть, спасибо тебе.
– Ну тетя Люба, – взмолилась девушка, – ну вы посмотрите как следует, может, чего-то нет или кончается. Ну про запас возьмите. Я на масло уже шесть человек нашла, на сахар – троих, но они помногу берут, а на крупу и макароны, кроме меня, только Зоя Сергеевна из тридцать первой квартиры. А двое – это мало, дорого выходит.
По всей Москве раскинули палатки и контейнеры мелкооптовые рынки-ярмарки, покупать продукты большими партиями было существенно дешевле, чем в магазине в розницу, и многие кооперировались с соседями и друзьями, чтобы «брать мелким оптом». Лариса, давно научившаяся считать каждую копейку, была в их доме самой активной «сборщицей коллективов» для закупок на «оптовках». Люба проверила запасы – ничего не нужно, все есть, она закупила продукты впрок, чтобы Леле и Коле хватило на время отсутствия родителей, но, с другой стороны, хотелось помочь соседке. «Ну и ладно, – подумала Люба, – пусть будет избыток запасов, он меня не утянет, а Лариске облегчение».