Абд-аль-Кадир
Шрифт:
Французы, стремившиеся взять реванш за уступки, сделанные Абд-аль-Кадиру, предприняли в октябре 1837 года новый поход на Константину, который возглавил генерал-губернатор Дамремон. На этот раз экспедиция была хорошо подготовлена. После трехдневной бомбардировки осадной артиллерией город, был взят приступом. Ахмед-бей с небольшим отрядом бежал в горы. Константина подверглась повальному ограблению. Участник штурма Сент-Арно свидетельствует:
«Грабеж, которым занялись сначала солдаты, захватил затем и офицеров. Когда мы оставили Константину, как всегда, оказалось, что наиболее богатая и наиболее обильная часть добычи досталась командованию армией и офицерам штаба».
Другой французский автор пишет о взятии Константины: «Множество
Падение Константины, объяснялось в значительной мере тем, что Ахмед-бей в прошлом упорно отвергал все предложения Абд-аль-Кадира о заключении союза. После захвати города французами бей, сохранявший большое влияние в Восточном Алжире, продолжал враждебно относиться к эмиру, В конце 1837 года население Бискры, крупного оазиса на востоке страны, опасаясь французского вторжения, признало власть Абд-аль-Кадира. Ахмед-бей воспротивился этому и попытался не допустить в Бискру наместника эмира, но его войско было разбито. Бей бежал в Сахару.
«Перевязь эскадронов»
Итак, Абд-аль-Кадир, которому не минуло еще и тридцати лет, стал властелином обширной страны, вдвое превышавшей янычарский Алжир. Сотни племен признали его власть. Под французским господством осталось лишь несколько прибрежных городов с прилегающими, к ним местностями. Но и оттуда арабское население, притесняемое французскими колонистами, перебиралось во владения эмира. Французский историк С. Эскер пишет о подвергшихся колонизации районах Алжира: «Страдая от условий, в которых им не обеспечивались ни спокойствие в отношениях с новыми соседями, ни безопасность от грабежей, многие коренные жители переселялись на земли Абд-аль-Кадира… Арабская культура исчезла и лишь частично была заменена европейской».
Задуманное свершилось. Отгремели салюты в ознаменование успешного окончания «священной войны». Отзвучали здравицы в честь ее победоносного вождя. Вознесены благодарственные молитвы аллаху. Что же дальше?
Дальше обычно в мусульманском мире оставалось все как было. Старые общественные и экономические отношения сохранялись. Жизнь текла по замкнутому кругу благодаря политическому равновесию между городами и сельской местностью. Задача государственной власти заключалась в том, чтобы поддерживать это равновесие.
«Все эти проходившие под религиозной оболочкой движения, — писал об этом Ф. Энгельс, — вызывались экономическими причинами; но даже в случае победы, они оставляют неприкосновенными прежние экономические условия. Таким образом, все остается по-старому, и столкновения становятся периодическими. Напротив, в народных восстаниях христианского Запада религиозная оболочка служит лишь знаменем и прикрытием для нападения на устаревающий экономический строй. Последний в конце ниспровергается, его сменяет новый, мир развивается дальше» [7] .
7
К. Маркс и Ф. Энгельс, Сочинения, изд. 2-е, т. 22, стр. 468.
В Алжире традиционный круговорот мусульманской общественной жизни был нарушен французским вторжением. После окончания войны он не мог восстановиться по объективным причинам. Поскольку все крупные города были захвачены французами, мусульманская государственная власть лишилась одной из главных экономических опор, с помощью которой она могла бы поддерживать равновесие социально-политических сил в стране. Но главная причина не в этом. Оказавшиеся в руках французской буржуазии города и поселения колонистов, социально чуждые окружавшей их феодальной и племенной среде, своим экономическим воздействием разлагали мусульманское общество. А так как только что возникшее алжирское государство нуждалось в экономических связях с городами, которые ко всему прочему были еще и центрами внешней торговли, то оно не могло отгородиться от этого воздействия и должно было приспосабливаться к новым условиям.
К старому путь был закрыт. Но он не был открыт и к новому. В этом заключалась историческая трагедия всех национальных движений в восточных странах той эпохи. Европейский капитализм допускал перенесение сюда экономического (и научно-технического прогресса только в форме колонизации. Причем, утратив независимость, колониальные страны не получали взамен плодов перенесенного прогресса, которые целиком доставались колонизаторам. Если же народу удавалось отстоять независимость и во главе этого народа оказывался реформатор, сознававший необходимость социальных и иных перемен, западная буржуазия старалась наглухо закрыть для него всякий доступ к достижениям европейского прогресса.
Путь к преобразованиям был заперт и изнутри — старыми социальными связями, традициями, всем укладом общественной жизни. Взгляды реформатора разделялись лишь ничтожным меньшинством его соотечественников. Как только власть вождя выходила за традиционно допустимые пределы, она сразу же натыкалась на патриархальную косность, феодальное местничество, религиозные предрассудки.
Единственным орудием, способным пробить дорогу новому, была армия. И не только потому, что она составляет главную силу власти. Армия, единокровная старым общественным институтам, всегда выступает охранительницей этих институтов, как это было в янычарском Алжире или в мамлюкском Египте. Но армия, выросшая в войне с противником, превосходящим ее в военно-техническом и прочих отношениях, преображается в такой войне, воспринимая у врага формы организации, тактические приемы, военную технику. Необходимость этого заимствования столь настоятельна и очевидна, а власть вождя во время войны столь велика, что косные силы оказываются не в состоянии помешать структурному обновлению войска. В итоге армия становится первым каналом, через который нововведения проникают в страну. И в силу этого она превращается в орудие дальнейших преобразований. Армия служит центральной власти не только как средство насилия, но и являет собой образец для переустройства других общественных институтов и дает самой государственной власти готовую форму организации.
Именно армия стала скрепляющей силой и основой организации независимого алжирского государства. Когда Абд-аль-Кадир начинал «священную войну», его войско представляло собой племенное ополчение, не знавшее ни надлежащей дисциплины, ни строгого воинского порядка. Оно составлялось по племенам, и для воинов их шейх всегда оставался воплощением высшей власти, потому что и на войне племенная асабийя была сильней армейской дисциплины и воинского долга. По зову своего шейха солдаты могли покинуть поле боя, хотя бы и сам эмир повелевал им остаться. В течение года состав армии заметно менялся по сезонам: весной стремились вернуться к своим пашням и садам феллахи, осенью вслед за кочевьями тянуло на юг бедуинов.
В ходе войны возникла регулярная армия. Пользуясь мирной передышкой, Абд-аль-Кадир постоянно укреплял и совершенствовал ее организацию и вооружение. Пехота подразделялась на батальоны. Каждый из них включал 1200 солдат и возглавлялся тысячником — агой. Батальон состоял из рот по сто солдат, которыми командовали сотники — сияфа. Конница объединялась в 12 эскадронов, во главе каждого стоял ага. Батальонам придавались ремесленные команды из оружейников, шорников, портных; которые следили за готовностью военного снаряжения и исправностью обмундирования. Пехотинцы носили синюю форму, кавалеристы — красную. Командиры имели знаки отличия, на их одежде были вышиты изречения. У аги на правой стороне груди можно было прочесть: «Ничто так не содействует победе, как благочестие и храбрость», на левой — «ничто так не вредит, как пререкания и жажда власти».