Аббат

Авот Соня

– Вот так дела!
– пробормотал себе под нос аббат, - а я все думал...

Вдруг глаза Мими потухли, закатились и она кулем рухнула наземь. В тот же миг все дохлые твари одновременно повалились на землю.

Дорогу накрыла тишина.

Чтобы затем взорваться воплями радости.

Пока Гюнтер и Карл, охая и яростно расчесывая крапивные волдыри, приходили в себя, Фрикко оглянулся - осла нигде не было.

– Пумпер! Морда! Выходи!
– крикнул он, вглядываясь в заросли. Откуда-то издалека донесся ослиный рев.

Фрикко выругался. Cмачно.

Он подробно упомянул всю родословную Пумперникеля, включая даже предположительную прабабушку, которая, по мнению святого отца, могла быть только козой. Безусловно, для лица духовного звания брань недопустима, но как же тут удержаться, когда ветки так больно хлещут по лицу, норовя выбить глаз. Успевай уворачиваться. Толстые корни того и гляди переломают ноги. А деревья растут столь плотно, что лишь чудом удается проскочить. Изрядно поплутав в зарослях, покачивающийся от усталости аббат наконец-то выскочил на полянку.

– Вот черт!
– не сдержался Фрикко: пока он там погибал в битве с тварями, эта скотина Пумпер вовсю объедался лопухами. Высказав свое возмущение тумаками и бранью, аббат хотел было потянуть Пумпера назад, но тут ветхая веревка лопнула, и осел, задрав хвост, с довольным ревом ломанулся изо всех ног в заросли орешника. Такой поворот в планы аббата совершенно не входил, и он погнался за вредной скотиной. Не пройдя и двух шагов, Фрикко выскочил на просеку и вздрогнул - над сплошным земляничным ковром стоял низкий гул от жужжания мух. Густой запах тухлятины вызывал дурноту. Поляну окутала смерть: мужчины, женщины, дети, старики, - все были зверски растерзаны и изувечены до неузнаваемости. Опрокинутые кибитки валялись вперемешку с поломанной упряжью.

Цыганский табор был мертв.

У обугленного кострища, рядом с опрокинутым казаном, валялась желтая игрушечная лошадка с оторванной ногой.

Фрикко вздохнул и перекрестился.

– Эй! Есть кто живой?
– на всякий случай прокричал он, впрочем, не ожидая отклика.

Ответом была тишина. Живых в таборе не осталось. Лишь один Пумпер вдумчиво продолжал объедать куст чертополоха.

– Что бы здесь не произошло, - пробормотал аббат, стараясь проскочить страшное место быстрее, - меня это больше не касается.

Вернувшись назад, аббат сильно пожалел, что впопыхах не прихватил секиру.

У холмика, где нашел последний приют незадачливый Бешта, утколицый бормотал монотонно заупокойную молитву. А вот Карл шипел под нос ругательства и зло косился на неподвижную Мими. При этом он торопливо вытаскивал осиновый кол из груди висельника. Труп задубел и кол приходилось расшатывать.

Карие глаза аббата опасно сощурились: схватив первый попавшийся увесистый дрючок, он стал осторожно подбираться к Карлу. Воспользовавшись моментом, Пумпер вернулся к прерванной трапезе, а Фрикко с силой опустил палку на голову послушника - тот захрипел и тяжело грохнулся наземь. На звук обернулся Гюнтер:

– Стой! Ты что делаешь?!
– подхватился он, брызгая

слюной.
– Безбожник!

– Она вам жизни спасла!
– процедил Фрикко и покрепче перехватил палку, - и вот ваша благодарность?

– Да разве ты не видишь, что такое делать может лишь демон? Причем высший демон!
– взревел Гюнтер.
– Фрикко, остановись! Она тебя околдовала...

– Мими - не демон!
– скрипнул зубами аббат.
– Не демон! Она просто потерялась. Убить ее я не дам.

– Умрун должен сдохнуть!
– побагровел Гюнтер и, схватив оброненный Карлом осиновый кол, бросился на Мими.

– Сам сдохни!
– воскликнул аббат, опуская палку на голову утколицего.

Глаза того закатились, и Гюнтер упал.

– Вот так вот. Теперь у вас будет время посидеть тут и подумать, - аббат тяжело дышал, чувствуя, как сердце бухается где-то в горле; глубоко вздохнув, он привязал оглушенных Гюнтера и Карла к дубу, на котором все это время безмятежно болтался повешенный, - втроем вам будет веселей.

Затем, водрузил Мими на Пумпера, подобрал куклу и уехал по лесной дороге.

Солнце клонилось к горизонту, и аббат нашел в себе силы порадоваться, что этот мерзопакостный день, наконец, закончился.

Солнце почти укрылось за горизонтом, напоследок обозначив границу с небом узенькой полоской рыжего цвета. Дневные птицы угомонились, а в дебрях заухал филин. Запахло сыростью. Где-то рядом притаился вышедший на ночную охоту хищник - ветерок доносил его кисловатый мускусный запах, который не перебивали даже пряные ароматы ночных цветов. Избушка была крепенькая, ладная. Скорее и не избушка даже, а заимка охотников. Потому как заботливо была укреплена от лесного зверья.

– Вишь, повезло как...
– порадовался аббат и привязал Пумпера у ясеня.

Внутри оказался топчан, колченогий стол и лавка. Маленькое окошко почти не пропускало света, зато комарью тут было раздолье. Фрикко нахмурился, вытащил письмо и тщательно залепил им оконце. В комнатушке стало темновато, но гнус больше не лез. Бросив замызганную попону на топчан, Фрикко откромсал краюху серого ноздреватого хлеба, почистил вареное яйцо. Чуть подумал, и втянул упирающегося Пумпера внутрь:

– Не хватало еще, чтобы зверье тебя порвало, - прокомментировал, запирая дверь на засов. С наслаждением скинул башмаки. Устроившись на жестком топчане, принялся без аппетита жевать. Мими пришла в себя и баюкала куклу на лавке.

– Сколько же лет тебе было, девочка?
– вздохнул Фрикко и почесал густую щетину на месте обязательной когда-то аббатской тонзуры.
– И что с тобой случилось, что ты стала такой?

Мими не ответила. Лавка была для нее высоковата - до пола она не доставала, зато старательно болтала босыми ногами в воздухе. За дорогу кукла окончательно пришла в негодность, грязная пакля клочьями лезла из прорех в животе. Но Мими на такие мелочи внимания не обращала, продолжала меланхолично играть в свою, понятную только ей одной, игру.