А76 (сборник)
Шрифт:
Без названия
…Да тут такая история приключилась – дурацкая… Иду как-то до дому – усталый, злой как собака, всё обрыдло… Не знаю, может быть, кому-то эти новогодние праздники и в радость, но мне, лично, сплошная нервотрёпка и дурной сон. Ещё и погода соответствующая: мало того, что мороз, так ещё и сыро; к вечеру непременно сгущается туман (это в степи-то!), удесятеряющий своей промозглостью ощущение холода и оседающий инеем на деревьях и проводах, отчего те кажутся совершенно нереальными, отлитыми из странного серебристого
Так что я не сразу поверил собственным глазам, когда возле самого подъезда из этого тумана возникла «смытая», как на старинных дагерротипах, фигура человека, завёрнутого в какую-то линялую простыню, в пляжных шлёпанцах на босу ногу и каком-то клетчатом платке на голове. Он стоял, зажав руки под мышками, весь сжавшись, ссутулившись, слегка вздрагивая, как вздрагивают птицы, когда смотрят искоса. Подойдя ближе, я различил, что на вид ему лет тридцать или даже меньше, а чёрные волосы длинные, как у хиппи.
– Слышь, парень, ты откеда такой взялся? Кришнаит, что ли? – спросил я, скорее из жалости, нежели из любопытства. Парень молчал, лупая заиндевелыми ресницами так, словно это я голыми ногами по снегу разгуливаю.
– Слышь, кришнаит, поморозишься к чёртовой матери. Ты где живёшь-то?
Он с трудом разомкнул смёрзшиеся губы и произнёс с приметным акцентом:
– Нигде… У меня нет постоянного дома. Я хожу из города в город…
«Всё это можно было сказать одним словом – бомж», – подумалось мне, но тут же подумалось и другое: «Что-то не похож он на обычного бродягу. Не ходит же он из города в город в этой тонкой простынке?»
– Ладно, – махнул рукой я, – пошли, брат-кришнаит, погреешься…
И почти силком затащил бедолагу в подъезд, а затем к себе в квартиру. Он встал в прихожей и никак не хотел проходить далее. Впрочем, я и не настаивал особо, опасаясь возможных насекомых: кто знает, когда он последний раз мылся. Пошёл на кухню, поставил чайник.
«Как бы чего не спёр», – малодушно помыслил я и во всё время, пока кипятилась вода, поглядывал в прихожую. Но «кришнаит», слегка оттаяв, смиренно присел на краешек табуретки: сидел не двигаясь. Я принёс ему чаю. Он взял кружку двумя руками, подержал, греясь её теплом, и лишь затем стал медленно, с наслаждением пить. Бросилось в глаза, что запястья у него были обмотаны грязными бинтами, на которых виднелись бурые пятна.
– Ты, что, вены себе резал? – спросил я, но «кришнаит» словно бы и не расслышал вопроса, всецело поглощённый ощущением блаженного тепла, разливающегося по телу.
– Хорошо у вас тут, уютно, – заметил он, сделав очередной глоток.
– Что ж ты в таком виде по морозу разгуливаешь?
– Так получилось, – улыбнулся он виновато.
– Родные есть?
– Нет. Один я.
– Работаешь?
– Нет.
– Не берут что ли?
– Нет. Я сам не хочу.
– Как же так: кушать хочешь, а работать – нет?
– Я Богу служу, он меня кормит…
– Только не надо мне сейчас проповедь читать, – замахал я руками.
– Я говорю только с теми, кто хочет слушать.
– Хорошо,
Тем временем «кришнаит» допил чай и протянул мне пустой стакан:
– Спасибо. Я, пожалуй, пойду…
– Куда же ты в таком виде? Через минуту околеешь…
«Кришнаит» удивлённо оглядел своё одеяние, словно впервые обратив на него внимание.
– Да, пожалуй, – согласился он.
Я опрометью кинулся к кладовке, вытянул из неё тюк со старой слежавшейся одеждой и принялся его развязывать. Тугой узел не поддавался. Я побежал на кухню за ножом.
– Может, вам чем-то помочь? – спросил «кришнаит», по-прежнему стоя в прихожей.
– Не надо, – ответил я, взял нож, обрезал узел и вывалил на пол старые изношенные вещи, от которых пахло пылью и нафталином. Отобрав из общей кучи стоптанные валенки, измазанные чем-то рабочие штаны, некогда небесно-голубую, а теперь серенькую куртку, ещё кое-что, я вручил всё это богатство несколько обалдевшему «кришнаиту».
– Утепляйся, – и, видя, что тот мнётся в нерешительности, добавил: – Давай-давай, пока не передумал.
Мне подумалось, что он, наверное, голоден, и я пошёл на кухню, чтобы отрезать немного колбасы и хлеба. Когда же вернулся, передо мной стояло чучело с огорода: ни одна вещь решительно не подходила ему по размеру. Но всё лучше, чем было раньше.
– Спасибо. Я всё-таки пойду, – он как-то испуганно взялся за ручку входной двери. Я помог открыть тугой замок, впихнув-таки исподтишка полиэтиленовый пакет с хлебом и небольшим куском колбасы.
Уже спускаясь по лестнице, «кришнаит» внезапно обернулся и принялся кланяться чуть ли не до полу.
Закрыв дверь, я, прежде всего, тщательно вымыл пол и мебель в прихожей тёплой водой с дезинфицирующим средством. Потом убрал в кладовку разбросанную по полу старую одежду. Пройдя на кухню, я включил свет (поскольку приметно стемнело), достал из холодильника заготовленную к Новому году бутылку вина, налил полный стакан и задумался. Крепко задумался…
И привиделся мне под утро почему-то Лев Николаевич: как положено – бородатый, с косматыми седыми бровями. Босиком, в простой домотканой рубахе и таких же простых, чуть ли не самолично сшитых портах, шёл он за плугом по весенней пашне, отирал рукавом пот с лица и, строго сдвинув косматые брови, говорил назидательно, как непреложную истину:
– Кто не работает, тот не ест!
А следом за ним бежал, спотыкаясь в глубоких бороздах, секретарь и записывал в блокнотик каждое слово…
Продаётся дом с привидением
Посвящается Нине
Нежарким летним вечером к старинному, выложенному красным и белым кирпичом особняку на одной из центральных улиц, – особняку, справедливо считающемуся одним из красивейших и заметнейших зданий города, подкатила дорогая чистенькая иномарка, из которой вышел человек в чёрном добротном костюме.