А у нас во дворе
Шрифт:
– Пошли. Нечего на имбицилов реагировать.
И снова за спиной тихий дружный смех. Я не сдержалась. Передала Воронину сумку, попросила:
– Подожди минуточку, - углубилась в дебри раздевалки. Там за вешалками, на низенькой длинной скамеечке у окна примостилась большая компания. Посмеивалась надо мной, едко комментируя происходящее. Дирижировал, само собой, Логинов.
Я раздвинула руками пальто и пуховики, отыскала глазами Сергея, позвала:
– Иди сюда.
– Чаво? Ась?
– спаясничал
Я снова негромко и беззлобно сказала ему:
– Логинов, ты можешь подойти ко мне? Или у тебя ноги отказали, прострел в пояснице?
И он почему-то прекратил своё шутовство, направился ко мне, обходя вешалки с одеждой. Выбрал для переговоров место так, чтобы мы с ним почти полностью выпали из поля зрения его критически настроенной компании. Зато у Воронина появился прекрасный обзор. Подойти к нам Славка не посмел, но весь напрягся, как для прыжка.
– А твоего-то сейчас удар хватит, - насмешливо оценил Логинов. Меня покоробило словечко "твоего", меня передёрнуло от едкой интонации.
– Серёжа!
Он, услышав от меня непривычное, почти ласковое обращение, сразу обмяк, стих, посерьёзнел.
– Да?
– выговорил тихо.
– Зачем ты меня так? Что я тебе плохого сделала?
Он оторопело промолчал, беспомощно обшаривая моё лицо взглядом. Наверное, весь мой вид яснее всяких слов говорил, что я затравлена и больна, что не намерена из-за отсутствия сил и желания в очередной раз пикироваться, весело отбрёхиваясь.
– Уж и пошутить нельзя?
– смущённо проворчал он, не зная, как теперь разговаривать с до крайности переменившейся бывшей подопечной.
– Некоторые шутки приносят сильную боль, - созналась я честно, - Очень прошу: не надо меня трогать. И без тебя с твоими шутками тошно.
Не прибавив ни слова, грустно улыбнулась ему, возвратилась к нервничающему Воронину. Обернуться и посмотреть на застывшего Логинова мужества не набралось.
Славка всю дорогу пилил меня за мою выходку. Говорил непотребные гадости о Логинове, которого по непонятной причине терпеть не мог. Может, завидовал Серёге? Очередной наезд на себя я воспринимала равнодушно, бессовестная клевета по адресу Логинова напрягала всё больше. Перед самым моим домом мы наконец поссорились.
– Я устала от твоего диктата!
– кричала я ему в порыве гневного вдохновения.
– Оставь меня в покое хотя бы дня на три! Дай передохнуть! Дай подышать свежим воздухом!
Оскорблённый в лучших чувствах, Славка ушёл. Не поднявшись к нам, не отобедав по привычке последнего месяца. Я смотрела ему вслед с непередаваемым чувством облегчения. Если совесть и покусывала немного, то обида за Логинова и ощущение заслуженной передышки перекрывали её с лихвой. Будь благословенно, нежданно наступившее одиночество!
В классе сразу заметили нашу размолвку.
Учитель истории, Игорь Валентинович Козырев, пользовавшийся искренним уважением и любовью в школе, глупо прокололся на нашем классе. Вдруг решил круто на нас наехать.
– Сколько можно? Нет, я, конечно, нарисую вам тройки. Но именно нарисую. Четвёрку надо заработать. Пока в классе на неё могут рассчитывать два-три человека. И не мечтайте о хорошей оценке в году и в аттестате, если во втором полугодии выйдет тройка.
В принципе, у него имелись веские основания выйти на тропу войны. Класс распустился окончательно, считая себя чем-то сродни армейским дембелям, которым всё позволено. Никто не ждал от обычно покладистого Козырева серьёзного противодействия ученической вольнице. А он возьми и встань в гордую позу.
– Это несправедливо! По результатам экзамена выставляют!
– громко возмутилась Лаврова, главный возбудитель в народных массах лени и пофигизма. Не ей бы о справедливости заикаться.
– Очень даже справедливо, - Игорь Валентинович отодвинул в сторону журнал, куда едва успел выставить очередную серию двоек.
– Это во-первых. Ничего не делаешь - получай честно заработанную пару. Во-вторых, любой преподаватель может на экзамене завалить и отличника, причём на законных основаниях, честным путём. И в-третьих, никто никому справедливости не обещал. Запомните, дети мои, жизнь - штука несправедливая.
Класс загудел, обрабатывая полученную информацию. Всем срочно понадобилось поделиться с соседями впечатлением от нетрадиционного выступления историка.
– Как вы смеете?!
– завелась Лаврова, требовательно повышая голос.
– Вы чему нас должны учить?! А сами?! Вы не имеете права говорить ученикам такие вещи!
Чёрт в ту минуту дёрнул меня за язык. Нет бы промолчать. Как же, мне всегда больше всех надо.
– Да всё правильно Игорь Валентинович говорит. Нет в жизни никакой справедливости. Тебе, Тань, это лучше других известно. Кто смел, тот и съел. Нам полезней об этом сразу знать, не обманываться, чем потом сто лет мордой об асфальт возиться и во весь голос требовать от мира справедливости.
Дальше поднялся невообразимый шум. Класс разделился на два до хрипа спорящих между собой лагеря. Урок, разумеется, сорвали. Спорили и на перемене. Еле-еле на геометрии успокоились. А после шестого урока Лаврова и её клевреты настрочили "телегу" на имя директора с обвинением историка во всех смертных грехах по Библии и в нарушении всех партийных установок по моральному кодексу строителя коммунизма. Формулировки, аргументы подобрали убойные. Под сукно такую "телегу" не положишь, дабы самому дело не "пришили". Когда я попыталась ввозвать к их совести, Танечка, нагло улыбаясь, сообщила: