А тебе слабо?
Шрифт:
– Нет.
Мама нацеливается вилкой на помидорку черри, катающуюся по её тарелке. Она протыкает красный шарик и впивается сердитым взглядом в отца.
– У него есть племянница?
Отец выдерживает её взгляд с невозможным безразличием и подкрепляет это глотком пива из бутылки.
– Я дала тебе бокал, – напоминает мама.
Отец ставит бутылку, покрытую ледяной испариной, рядом с этим самым бокалом, прямо на деревянную поверхность стола, мимо картонной подставки. Мама ёрзает на своём стуле, как ворона, взъерошивающая перья. Не
В последние месяцы мы с отцом ужинали в гостиной перед телевизором. После ухода Марка мама перестала готовить.
Несколько недель назад мама с отцом стали посещать семейного консультанта, хотя мне они об этом до сих пор не сказали. Потребность во что бы то ни стало быть безупречными не позволяет им открыто признать такой позор, как необходимость обратиться за посторонней помощью для спасения своего брака. Поэтому я узнал об этом тем же порядком, как узнаю обо всём, что происходит в этом доме: подслушал, как они ночью ссорились в гостиной, когда я был в кровати.
Так вот, на прошлой неделе семейный консультант посоветовал им попробовать какие-нибудь объединяющие семейные ритуалы. Два дня мать с отцом спорили из-за того, что бы это могло быть, и в конце концов остановились на воскресном ужине.
Поэтому-то я и пригласил Марка. Мы не ужинали вместе с тех пор, как он ушёл, и если бы он приехал, то, может быть, мы все вчетвером смогли бы найти способ снова быть вместе.
Я спрашиваю себя, ощущают ли мама с папой ту же пустоту, что и я, когда смотрю на пустующий соседний стул. Марк обладал особым даром удерживать моих родителей от ссор. Если они злились друг на друга, он рассказывал какую-нибудь историю или шутил, чтобы растопить лёд. При Марке в моём доме никогда не было этой арктической стужи.
– Да, у него есть племянница, – говорю я в надежде сдвинуть разговор с мёртвой точки и отвлечься от пустоты, поселившейся во мне. – Её зовут Элизабет.
И она превратила мою жизнь в ад – впрочем, не слишком отличающийся от этого мучительного ужина.
Я отламываю кусок хлеба, намазываю его маслом. Бет опозорила меня перед Скоттом, из-за неё я проиграл пари. Я роняю хлеб. Пари! Идея появляется у меня в мозгу. Мы с Крисом никогда не ограничивали время спора, а значит, я всё ещё могу выиграть!
Мама расправляет на коленях салфетку и прерывает мои размышления.
– Будь с ней дружелюбен, Райан, но держи дистанцию. В прошлом у Рисков была определённая репутация.
Ножки папиного стула пронзительно скребут по новому полу, он издаёт неприятный горловой звук.
– Что? – резко спрашивает мама.
Отец расправляет плечи и весь сосредоточивается на говядине, оставив вопрос без ответа.
– Ты же хотел что-то сказать, – не унимается мать, – так говори!
Отец швыряет вилку на тарелку.
– Скотт Риск обладает ценными связями. Вот я и говорю: подружись с ней, Райан. Помоги ей освоиться. Если ты окажешь услугу Скотту, я уверен, он в долгу не останется.
– Ну конечно! – вскидывается
Отец её перекрикивает, и их одновременно повышающиеся голоса отзываются у меня в голове пульсирующей болью. Потеряв аппетит, я отодвигаюсь от стола. Это просто пытка – слышать, как необратимо разрушается моя семья. Клянусь, на всей земле нет более страшного звука.
Но вот звонит телефон. Мои родители мгновенно смолкают, мы все смотрим на кухонный шкафчик и видим имя Марка, высветившееся на дисплее телефона. Зыбкая смесь надежды и боли тянет в горле и желудке.
– Не берите трубку, – шипит отец.
Мама встаёт на втором звонке, и сердце начинает грохотать у меня в ушах. «Подойди, мам, возьми трубку! Пожалуйста».
– Мы можем с ним поговорить, – говорит мама, не сводя глаз с телефона. – Скажем ему, что он может вернуться домой, если будет держать это в тайне.
– Да, – говорю я в надежде, что один из них передумает. Может быть, на этот раз Марк не бросит меня, а решит остаться и бороться. – Надо ответить.
Телефон звонит в четвёртый раз.
– Не в мой дом, – всё это время отец свирепо смотрит в свою тарелку.
Срабатывает автоответчик. Мамин жизнерадостный голос сообщает, что сейчас нас нет дома, поэтому будьте любезны оставить сообщение. Раздаётся звуковой сигнал.
Ничего. Никакого сообщения. Никаких помех. Просто ничего. Моему брату не хватило смелости даже оставить мне сообщение.
Я не дурак. Если бы он хотел поговорить со мной, он бы позвонил мне на сотовый. Это была проверка. Я пригласил его на ужин, а он позвонил, чтобы узнать, хочет ли его видеть кто-нибудь, кроме меня. Судя по всему, мы не прошли испытание.
Мама сжимает жемчужное ожерелье, и надежда, вспыхнувшая во мне, угасает. Марк ушёл. Он бросил меня на этих руинах семьи одного.
Я вскакиваю, мама поворачивается ко мне.
– Куда ты?
– Домашку делать.
Пробковая доска над моим компьютерным столом дрожит, когда я с грохотом захлопываю за собой дверь. Широкими шагами прохожу через комнату, прижимаю ладони к голове. Надо делать домашку, а я примерно так же спокоен и безмятежен, как лодочка, попавшая в шторм. Что мне сейчас действительно надо, так это выплеснуть куда-нибудь свой гнев, тягать штангу, пока мышцы не начнут гореть огнём, бросать подачи, пока плечо не отвалится.
А я должен написать четыре чёртовы страницы по английскому на тему «Я хочу».
Стул, стоящий перед столом, откатывается назад, когда я плюхаюсь на него. Одно нажатие кнопки – и монитор оживает. Курсор насмешливо подмигивает мне с чистой страницы.
Четыре страницы. Одинарный интервал. Поля в один дюйм. Моя училка слишком многого хочет. Вообще-то формально сейчас каникулы.
Пальцы стучат по клавиатуре: «Я играл в бейсбол с трёх лет».
Я прекращаю печатать. Бейсбол… – это то, о чём я должен написать. То, что я знаю. Но чувства внутри требуют выхода.