40° по Валентину
Шрифт:
— Кушать будешь? — спросила мать, и он возликовал — значит, не заметила, но вышедший в этот момент из туалета отец, сопровождаемый звуком смыва, протянул:
— У-у-у, где ж вы, батенька, набубенились?
— А? — спросил Валик, моргая за стеклами очков, и мама, прикрыв рот ладонью, ахнула:
— Валентин!
Все, пизда — его назвали полным именем.
— Налей ему чая горячего, — сказал отец. — Пусть выпьет и проспится, утром расскажет о своих приключениях. Вот те на!
Валик посмотрел на него с благодарностью, хотя и знал, что утром отец непременно вспомнит плохую наследственность, второго деда-алкоголика, а мать будет охать и смотреть на него так, будто
— Возьми Ыбку, — сказала Варя, сунув ему под мышку свою игрушку — плюшевую русалку с облезлым хвостом. — Она меня успокаивает, когда мне плохо.
— Неужели я так погано выгляжу? — хмыкнул Валик, и сестра сморщила нос:
— От тебя воняет, как от дяденьки с балкона. Только не умийай, папа сказал, что ты набубенился.
Варя убежала, а Валик, прижав к боку облезлую русалку, зачем-то оттянул ее лифон-ракушки и заглянул под них, убеждаясь, что плюшевых сисек там нет. В мозгу трепыхалась какая-то мысль, и Валик напрягся, пытаясь ее поймать. Спустя пару минут ему это удалось, и она звучала так: «Хорошо, что сегодня не надел теплые кроссы с желтыми шнурками». Иначе б его точно узнали. Мама заказала их через интернет в комплекте с обычными, но пришли почему-то с желтыми, причем уже вшитыми, и выдирать их было жалко, потому пришлось носить. Засыпая, Валик не видел, как мама, фыркая с осуждением, несет те самые, с желтыми шнурками, кроссы, запачканные землей, в ванную — ее всегда бесила обувь, оставленная на полке невымытой.
Лососни тунца.
Заглотни хуйца.
Сполосни яйца.
Что же все-таки он услышал сквозь ватный шум в тяжелой голове?
— Валя, ты меня слышишь? Подогреть, говорю, голубца? — вновь появляясь на пороге комнаты, спросила мама.
Валик, промычав сначала не шибко разборчиво, приподнялся в кровати и проговорил:
— Мам, на завтрак — голубцы?
— Пятый час уже, я уроки закончила и в магазин зайти успела. Вставай, тебе горячего надо.
Валик уронил голову на подушку. Ощущение было такое, будто он частично помер. По крайней мере, желудок признаков жизни не подавал, свернувшись в обозленный на его вчерашнюю дурость комок. Ладно, ужрались они водярой собственного производства, но на кой он согласился пугать людей своими тощими телесами? А вдруг его запомнили?
Вспомнив, перед кем именно он светил своим джедайским — с апгрейдом, правда — мечом, Валик застонал от досады: охуевшие абсолютно глаза, как глаза кота, в миску которого вместо корма положили кусок морковки, запомнились четче всего. И хорошо, что Макар его не идентифицировал, ведь на лицо он, отвлеченный пирсингованным перформансом, так вроде и не посмотрел. Валик сел — заштормило с удвоенной силой, потом встал и дополз по коридору до табурета на кухне. Отец был на работе, сестра в саду, и это значило, что ничто не отвлечет мать от нотаций.
— Ты первый раз за три года прогулял пары, — начала она, опуская перед ним усыпанный петрушкой голубец, от запаха которого желудок скукожился до размера косточки авокадо. — Староста твой звонил мне на телефон, вся группа переволновалась — думали, раз ты не пришел, то попал под машину. Или умер.
— Что ты ответила? — поинтересовался Валик, почесывая вилкой распаренный капустный бок того, что должен был съесть.
— Что заболел. До понедельника как раз отлежишься. — Мама села напротив, уложила локти на стол. — Ну вот, настало время, когда я прикрываю прогулы собственного сына.
— Мам, —
От кефира слегка полегчало, но головная боль усилилась, и Валик слушал мамин бубнеж, морщась на любое повышение тона. А он попытался, когда мама описывала достижения деда на научном поприще, напоминая, что тот чуть не вылетел на первом курсе из вуза потому, что спутался с плохой компанией. Напомнила, что сам Валик окончил школу экстерном в шестнадцать лет и сейчас тоже подает большие надежды. Что все подружки мамы ей завидуют — такого сына вырастила, умного, ответственного, красивого…
— Мам, — произнес Валик, прикладывая ко лбу прохладный стакан, и она, взяв с него слово, что больше пить он не будет, по крайней мере не так, чтоб его приводили домой и без предупреждения, отстала.
Пора было забирать сестру, и Валик вызвался сам — нужно было проветриться. Переодевшись, он вышел из дома, отваживаясь по пути достать телефон.
Проигнорировав пропущенные от старосты, он сразу открыл чат в вотсапе и ощутил каждым волоском — не только на голове — как седеет. Группа обсуждала неизвестного маньяка, который прошлым вечером тряс своими причиндалами в сквере у шестого корпуса. Правда, шедшая мимо Олька так и не разглядела, кто это был, но поняла одно — мужик был в женском пальто.
«А чего он к пацанам полез, а не к бабам? Голубой, что ли?» — спрашивали в чате, и коллективный вердикт был таков: в универе завелся гей-эксгибиционист.
«Почему сразу в универе? Может, залетный?» — напечатал Валик замерзающими пальцами, и девчонки подхватили, предположив, что это даже и не студент, а препод. И если случай повторится — точно маньяк.
Валик выдохнул — след запутывался, и это радовало.
Антон, с которым Валик встретился на следующий день в перерыве между парами, выглядел как живая реклама «рэдбула», который окрыляет. Во время разговора Валик узнал причину окрыления — Антону дала Маша.
— Так у тебя же девушка была вроде, — сказал Валик, поудобнее перехватывая рюкзак.
— Какая? — задумался Антон. — Мы с Раей не встречались.
— Я про ту, белобрысую.
— Которую еще все звали Катя с ебанцой? Так она с ебанцой! Не моя тема. Пошли пожрем, пока в столовке еще сосиски в тесте есть.
При упоминании сосисок в тесте Валик поморщился, и Антон истолковал это по-своему:
— Да не парься ты, Вэл, никто тебя не узнал! Темно уже было, и пальто Машкино, и половина лица в шарфе. Не очкуй, Макар и его пацаны тебя точно не запомнили, только если у тебя на животе нет пятна в форме Австралии. Или еще каких-то запоминающихся примет, типа раскрашенного под леопарда лобка.
— А тебя такое заводит? — хмыкнул Валик, расслабляясь.
— Не, в сафари я точно не рвусь, меня и Машкины родные просторы устраивают.
До столовки дошли быстро и на лайте, Антон трещал о Машкином идеальном пупке — он был фетишист, — пригретые солнцем синички трещали о том, как хорошо живется, когда в жопу не дует декабрьским ебучим ветром, проходящие мимо девчонки трещали о предстоящем новогоднем карнавале, где физрук опять наденет костюм медведя и уснет в подсобке, а Валик понемногу убеждал себя, что его в самом деле никто не узнал и не запомнил. Тем более если б Макар его узнал, то Валя бы уже вчера прикладывал лед к разбитому носу. Хотя — ну вот с чего бы он узнал? Они никогда особо не пересекались, так, издалека компания этой татуированной причины мокрых снов всех первокурсниц подъебывала «менделеевцев», но ближе чем на метр никто не подходил.