4 месяца
Шрифт:
И все же, каким-то образом, эта когтистая, неизбежная потребность доказать свою правоту вдруг почувствовалась немного глупой, пустой.
Но почему?
Потому что у меня была другая возможность проявить себя? Потому что у меня был кто-то другой, кому я могла бы доказать свою правоту?
Не из мести, а просто из желания быть достаточно хорошей, слышать похвалу о своей работе. Даже просто комментарии Барретта о глубине моих записей заставили меня стоять немного прямее.
Независимо от моего энтузиазма по поводу этого конкретного плана мести, я понимала,
— Ты справишься, — напомнила я себе, безмолвно желая, чтобы эти маленькие лепестки цветов сделали мои соски чуть менее заметными под платьем, которое не оставляло абсолютно ничего для воображения.
Я не была против использования своей сексуальности. В конце концов, это было эффективно. Это был всего лишь спектакль, всего лишь игра. Так почему же я чувствовала себя такой скрюченной? Почему моя кожа была липкой, а мой желудок катался на американских горках?
Стряхнув нервы, я обула туфли на каблуках до щиколоток, набрызгалась пятью духами, застегнула на шее аляповатое ожерелье из толстой золотой цепи и несколько тонких золотых обручей, глубоко вздохнула и вышла в главную комнату, где сидел Барретт, одетый в брюки и черную рубашку, которую он оставил расстегнутой по центру.
Его волосы тоже были другими — расчесанными, может быть, даже немного уложенными, что отбрасывало их назад от лица, выставляя напоказ его костную структуру.
Это, в сочетании с одеждой и тем фактом, что он носил очки вместо контактных линз, придавало ему такой сексуальный ботанический вид, что у меня в груди все сжалось. Мы даже не будем упоминать о том, что мой женский бизнес пытался убедить меня задрать юбку, забраться к нему на колени и избавиться от этой сексуальной химии раз и навсегда. К черту это дело.
— Я выгляжу достаточно дерзко? — спросила я, поворачиваясь по кругу и слегка покачивая задницей, напоминая тот момент, который я подарила ему раньше, когда почувствовала на себе его взгляд, пока шла в торговый центр.
Почему, я не знала.
Поскольку именно я настояла на том, чтобы мы не обсуждали физические отношения между нами. Потому что это было бы слишком грязно. Потому что это было бы глупо, поскольку мне нужно было работать с ним и — как будто это было недостаточно грязно — притворяться его девушкой, когда рядом были его друзья или семья.
— От тебя пахнет борделем, — сообщил он мне с ухмылкой.
— Тогда я считаю, что достигла своей цели. Это не слишком? — спросила я, касаясь маленькой щели на бедре. По какой-то причине при ярком освещении в этой примерочной она не казалась такой большой и широкой. Теперь я была наполовину параноиком: если я ошибусь, на мне не останется ничего, о чем можно пофантазировать.
О танцах не могло быть и речи, если я хотела остаться в приличном виде. Я скрестила пальцы, чтобы Эмре не был из тех, кто танцует.
— Нет, все прекрасно, — сказал он мне, наклонив голову набок, не сводя с меня глаз, что делало проблему женского бизнеса еще более актуальной.
—
— Это прекрасный образ. Я не понимаю, почему женщины носят такие вещи.
— Виновато внутреннее женоненавистничество, — предположила я, когда он медленно встал и направился ко мне.
— Ты кое-что забыла, — сообщил он мне, доставая часы с подслушивающим устройством и протягивая их к моему запястью. Я не могла не задаться вопросом, чувствует ли он мой пульс, как он прыгает, скачет, когда его пальцы касаются моей слишком чувствительной кожи. Он надел поддельный фитнес-трекер, подогнав его по размеру моего запястья. Но его хватка не ослабевала даже после того, как он включил его, даже после того, как у него не было причин продолжать держать меня.
Я не была полностью уверена в этом, но могу поклясться, что почувствовала, как его большой палец провел по венам на нижней стороне моего запястья, прежде чем он внезапно выронил его, отпрыгнул в сторону, крутанулся на пятках, зашелестел в моем блокноте, который теперь был испещрен его собственными записями. Но в польском коде.
Он обещал поделиться со мной кодом, когда мы вернемся в Навесинк-Бэнк. Я была немного взволнована этим фактом, если вы спросите меня. В чем-то это было похоже на подготовку шпиона — коды, подслушивающие устройства и то, как незаметно проникнуть в помещение.
— Ну что, мы готовы? — спросила я. — Что-нибудь еще ты выяснил об Эмре, что мне было бы полезно знать?
— Ему нравятся напористые женщины, — сказал он мне. — Не тот застенчивый тип, который ждет, пока к нему подойдут. Так что, если ты войдешь, а он разговаривает с кем-то другим, и ты буквально встанешь между ними, он скажет ей, чтобы она убиралась восвояси. Ему нравится уверенность и, ну, я не знаю. Ему просто это нравится.
Ему это нравилось, потому что он думал, что за него стоит бороться. Это было абсурдно для любой уважающей себя женщины, которая знала, что практически ни один стоящий мужчина не был тем, за кого нужно было бороться. Но хрупкая вещь, известная как мужское эго, не поддается анализу. Поэтому иногда, чтобы получить желаемое, нужно было играть в их игру. Даже если в реальной жизни тебя никогда бы не застали врасплох.
— Что-нибудь еще?
— Он любит угощать женщин. Так что подходи с пустой рукой.
— Хорошо. Поняла.
— Ты готова? — спросил он, вставляя в ухо незаметный маленький наушник, чтобы слушать меня всю ночь, движения практичные, легкие. Сексуальные.
— Ага, — поспешила я согласиться, отрывисто кивнув, и потянулась за маленьким клатчем, который я купила в торговом центре, в котором лежало немного денег и тюбик помады. Мой мобильный не поместился бы. И у меня все равно было подслушивающее устройство. Без него я все еще чувствовала себя странно голой. А может быть, это моя почти нагота вызывала у меня такое чувство.