2666
Шрифт:
Тем не менее однажды утром баронесса получила от Бубиса телеграмму, в которой сообщалось, что жена Арчимбольди умерла в каком-то Богом забытом городке на берегу Адриатики. Не зная точно, почему, фон Зумпе вдруг разрыдалась, словно у нее умерла сестра, и в тот же самый день сообщила друзьям-издателям, что уезжает из Милана прямо в этот забытый Богом городок, хотя сама она точно не представляла, ехать ли ей на поезде, на автобусе или на такси — о нем почему даже не упоминалось в ее путеводителе по Италии. Молодой издатель-туринец (левак) предложил отвезти ее на машине, и баронесса, которая уже немного развлеклась с ним, неожиданно поблагодарила его такими сердечными словами, что бедняга не знал, что и думать.
Путешествие обернулось то ли тренодией, то ли погребальной песнью, в зависимости от местности, которую они проезжали, исполненными на все более заразном и макароническом
Куда уехал мужчина? Они не знали. Баронесса и издатель обратились с вопросами к священнику, но и тот ничего не знал. Также они расспросили могильщика, и тот повторил им ту же литанию: немец уехал некоторое время назад, а немка похоронена не на этом кладбище, потому что утонула, а тело ее так и не нашли.
Вечером перед отъездом баронесса настояла на том, чтобы подняться на гору, с которой открывался вид на окрестности. Она увидела зигзаги троп темно-желтого цвета, терявшихся в сероватых лесках, и казалось, леса эти были каплями дождя; она увидела холмы с оливковыми рощами и пятнами, что двигались с медлительностью и странностью, и эти медлительность и странность, пусть и были частью этого мира, показались ей невыносимыми.
В течение долгого времени об Арчимбольди ничего не было слышно. «Реки Европы», как это ни странно, продолжили продаваться и вышли вторым изданием. Некоторое время спустя то же самое произошло с «Кожаной маской». Его имя появилось в двух очерках о современной немецкой прозе, пусть и без особых похвал, словно бы их автор не был до конца уверен, шутит он или нет. Некоторые молодые люди его читали. Так, немного — критик был известен только университетским интеллектуалам.
Через четыре года после исчезновения Арчимбольди Бубис получил в Гамбурге объемистую рукопись «Наследия», романа на пятьсот страниц или даже больше, исчерканную и всю исписанную дополнениями, сносками и зачастую нечитаемыми заметками внизу страницы.
Посылка пришла из Венеции, где Арчимбольди, как говорилось в коротком письме, приложенном к рукописи, работал садовником,— что Бубису показалось шуткой, ибо работу садовника, думал он, можно отыскать, если постараться, в любом городе Италии, но только не в Венеции. Так или иначе, издатель ответил очень, очень быстро. В тот же день он написал ему с вопросом, какой задаток хочет Арчимбольди и на какой надежный адрес можно выслать деньги, его деньги, которые за эти четыре года медленно, но скопились. Ответ Арчимбольди был еще короче. Он указал адрес в Карнареджо и попрощался этикетной формулой, желая счастливого Нового года — стоял конец декабря — господину Бубису и госпоже Бубис.
В те дни, что выдались очень холодными по всей Европе, Бубис прочитал рукопись «Наследия», и, хотя текст показался ему хаотичным, издатель остался очень доволен: Арчимбольди оправдал все надежды, которые на него возлагались. Что это были за надежды? Бубис не знал, и ему было на это плевать. Он абсолютно точно не имел в виду количество романов — этого может добиться любой подучившийся ремеслу писака, не касались они и построения сюжета — в этом таланте автора Бубис не сомневался еще со времен «Неограниченной розы»,— а также способности Бенно влить новую кровь в закоченевший немецкий язык (по мнению Бубиса, с этим сейчас справлялись два поэта и два-три прозаика, в число которых, по мнению издателя, входил и Арчимбольди). Дело было в другом. В чем же тогда? Бубис не знал, хотя и что-то чувствовал, а вот то, что он не знает, как раз не составляло для него проблемы: проблемы начинались, когда такое знаешь, а он был издатель, и пути Господни, как точно известно, неисповедимы.
Поскольку баронесса находилась тогда в Италии, где у нее был любовник, Бубис позвонил ей и попросил навестить Арчимбольди.
Он бы с большим удовольствием сделал это лично, но годы не проходили зря, и Бубис уже не мог путешествовать так, как раньше. Вот почему именно баронесса появилась однажды утром в Венеции в компании
Адрес Арчимбольди указывал: улица Турлона, Карнареджо, и баронесса здраво рассудила, что эта улица не может находиться вдалеке от железнодорожного вокзала или, если это не так, слишком далеко от церкви Мадонна-дель-Орто, в которой всю жизнь работал Тинторетто. Так что она села на катер в Сан-Заккариа и, глубоко задумавшись, поплыла по Большому Каналу, а затем вышла напротив вокзала и начала спрашивать, и все это время она думала о глазах Моравиа, которые были привлекательны, и о глазах Арчимбольди, которых — обнаружила она вдруг! — баронесса не помнила, и также думала о том, насколько разные у них жизни, у Моравиа и у Арчимбольди: один здравомыслящий буржуа, что шел в ногу со временем и не лишал себя, тем не менее, удовольствия отпустить (не для себя, а для зрителей) какую-нибудь несвоевременную или утонченную шутку; и другой — в особенности в сравнении с первым — чистой воды люмпен, германский варвар, художник в перманентном состоянии белого каления, как говорил Бубис, кто-то, кто не стал бы смотреть на руины в мантии света, что столь грациозно позировали гостям с террасы Моравиа, не стал бы слушать диски Моравиа и не стал бы гулять ночью по Риму со своими друзьями, поэтами и режиссерами, переводчиками и студентами, аристократами и марксистами, как это делал Моравиа со своими приятелями, и для каждого у него было припасено любезное слово, умное наблюдение, своевременный комментарий, в то время как Арчимбольди подолгу разговаривал сам с собой, думала баронесса, обходя Листа-ди-Спанья до самого Кампо-Сен-Джеремия, а затем шла через мост Гулье и спускалась по ступеням к Фондамента Пескария,— непонятные монологи мальчика-слуги или босого солдата, бродящего по русским землям, этому аду, населенному суккубами, подумала баронесса и тогда вспомнила ни с того ни с сего, что педерастов в Берлине ее отрочества кто-то, в особенности служанки из деревни, называли суккубами, служанки, девушки, что широко открывали глаза, имитируя ужас, девчушки, что оставляли свои семьи, дабы пойти в услужение в огромные дома в богатых районах, и все длили и длили монологи, которые позволяли им пережить еще один день.
А вот Арчимбольди, он действительно разговаривал подолгу сам с собой? — подумала баронесса, пока шла по улице Гетто-Веккио,— или произносил свои монологи в присутствии другого? И если это так, то кто был этот другой? Покойник? Немецкий демон? Чудовище, обнаруженное, пока он работал в родовом доме баронессы в Пруссии? Чудовище, что проживало в подвалах дома, куда ребенком Арчимбольди ходил работать вместе с матерью? Чудовище, что пряталось в лесу, который принадлежал баронам фон Зумпе? Призрак торфяных полей? Дух из скал со стороны неровной дороги, что соединяла деревеньки рыбаков?
Пустая болтовня, подумала баронесса, которая никогда не верила ни в призраков, ни в идеологии, только в свое тело и в тело других, и так она думала, пока шла через площадь Гетто-Нуово и затем через мост до Фондамента-дельи-Ормезини, и поворачивала направо, и выходила на улицу Турлона — сплошные старые домишки, опирающиеся друг на друга, как старички с Альцгеймером, путаный лабиринт зданий и проулков, где слышались далекие голоса, голоса озабоченные, что спрашивали и отвечали с большим достоинством; и так она дошла до двери Арчимбольди, в квартире, где ни с улицы, ни изнутри не было понятно, на каком этаже она располагается, на третьем или на четвертом, а возможно, что и на третьем с половиной.