2666
Шрифт:
Арчимбольди вернулся на дорогу и продолжил подъем. В какой-то момент понял, что вспотел. Из пор кожи изливалась горячая испарина, она тут же превращалась в холодную пленку, которую сразу смывала новая волна горячей испарины… так или иначе, но холода он больше не чувствовал. Когда до пограничного поста осталось всего ничего, он увидел Ингеборг: та стояла рядом с деревом и смотрела в небо. Шея Ингеборг, подбородок, скулы — все отсвечивало безумно-белым. Он подбежал и обнял ее.
— Что ты тут делаешь? — спросила Ингеборг.
—
Лицо у жены было холодное как кусок льда. Он целовал ей щеки, пока она не высвободилась из объятий.
— Посмотри на звезды, Ханс,— сказала она.
Арчимбольди повиновался. Небо разрывалось от звезд — их тут можно было увидеть больше, чем в Кемптене, и гораздо больше, чем в самую безоблачную ночь в Кельне. Небо такое красивое, дорогая, сказал Арчимбольди и попытался взять ее за руку, утащить в деревню, но она вцепилась, словно играя, в ветку дерева и не захотела трогаться с места.
— Ты понимаешь, где мы, Ханс? — спросила она со смехом, который показался Арчимбольди звоном ледышек.
— В горах, дорогая,— сказал он, не отпуская ее руку и тщетно пытаясь снова заключить в объятия.
— Мы в горах,— согласилась Ингеборг,— но мы также в месте, окруженном прошлым. Все эти звезды, разве ты не понимаешь, ты же у меня такой умный?
— Что же нужно понять? — спросил Арчимбольди.
— Посмотри на них,— сказала Ингеборг.
Он поднял взгляд: действительно, звезд полно, затем он снова посмотрел на Ингеборг и пожал плечами:
— Не такой уж я и умный, и ты это знаешь.
— Весь этот свет мертв,— проговорила Ингеборг. — Весь этот свет пролился тысячи, миллионы лет тому назад. Это прошлое, понимаешь? Когда звезды зажглись этим светом, мы не существовали, на Земле не существовало жизни, даже Земля — и та не существовала. Этот свет — он к нам идет много времени, понимаешь? Это прошлое, мы окружены прошлым, которое уже не существует или существует в воспоминаниях, в домыслах, и вот оно над нами, освещает горы и снег — и мы ничего не можем сделать, чтобы избежать этого.
— Старая книга — это тоже прошлое,— сказал Арчимбольди,— книга, написанная и опубликованная в 1789 году,— прошлое, автор ее уже не существует, также не существует печатник и первые читатели, и эпоха, когда она была написана, но книга, первое издание этой книги, оно все еще здесь. Как пирамиды ацтеков.
— Ненавижу первые издания и пирамиды, и также ненавижу этих кровавых палачей-ацтеков. Но от света звезд меня тошнит. Мне хочется плакать,— сказала Ингеборг со слезами безумия на глазах.
Потом, отмахнувшись от рук Арчимбольди, она вдруг быстро пошла к пограничному посту — маленькой деревянной хижине в два этажа, из трубы которой тоненько вился черный дымок, рассеивающийся в ночном небе; с флагштока свисал плакат, сообщая, что это и есть граница.
Рядом с хижиной был навес, под которым стоял маленький грузовик.
— Посмотрим, может, у них найдется что-нибудь согреться,— сказал Арчимбольди и постучался в дверь.
Никто не ответил. Он снова постучал — на этот раз сильнее. На пограничном посту, похоже, никого не было. Ингеборг ждала его у крыльца, скрестив руки на груди, и лицо ее побледнело до такой степени, что цветом сливалось со снегом. Арчимбольди обошел хижину. Сзади, рядом с поленницей, обнаружил собачью конуру впечатляющих размеров, но собаки не увидел. Когда вернулся на крыльцо, Ингеборг все так же стояла и смотрела на небо.
— Думаю, пограничники ушли,— сказал Арчимбольди.
— Там свет,— сказала Ингеборг, не глядя на него, и Арчимбольди не понял, говорит ли она о звездах или о свече, что горела на втором этаже.
— Я разобью окно,— сказал он.
Арчимбольди поискал на земле что-нибудь твердое и ничего не нашел и потому, отодвинув деревянный ставень, разбил одно стекло локтем. Затем, осторожно действуя руками, убрал торчащие осколки и открыл окно.
Он скользнул внутрь, и в лицо ему ударил застойный, тяжелый воздух. Внутри хижины все было погружено во тьму, только слабо светились угли в камине. Рядом с ним, в кресле, он увидел пограничника в расстегнутой куртке и закрытыми глазами, словно спящего, хотя на самом деле он не спал, а был мертв. В комнате первого этажа Арчимбольди нашел второго: дядька с седыми волосами в белой рубашке и длинных подштанниках того же цвета лежал на койке.
На втором этаже, в комнате, где горела свеча, чье мерцание они увидели с дороги, никого не оказалось. Только комната, с кроватью, столом, стулом и маленькой этажеркой, на которой выстроились книги, по большей части о приключениях на Диком Западе. Быстро, но стараясь не бежать, Арчимбольди нашел метлу и газету, замел осколки разбитого стекла, свалил их на газету и выкинул наружу, через дыру в окне, словно бы кто-то из двух мертвецов — изнутри хижины, а не снаружи — пробил ее в стекле. Потом вышел, ни до чего не дотрагиваясь, обнял Ингеборг, и так они, обнявшись, вернулись в деревню, в то время как все прошлое Вселенной изливалось им на головы.
На следующий день Ингеборг не сумела встать с постели. У нее поднялась температура до сорока градусов, а вечером она начала бредить. Днем, пока она спала, Арчимбольди из окна своей комнаты увидел, как в направлении пограничного поста проехала скорая. Вскоре следом проехала полицейская машина, и где-то три часа спустя скорая уехала в направлении Кемптена со своим грузом трупов, а вот полицейская машина не вернулась до самых шести часов, когда уже смеркалось, и, заехав в деревню, остановилась, а полицейские переговорили с кем-то из крестьян.