#20 восьмая
Шрифт:
В безумстве пьяных всегда есть своя логика и одна исключительная мысль, рожденная ещё в трезвой, не одурманенной алкоголем, голове. Главное, уметь эту мысль вытащить.
— А почему колючки?
— А я чертополох-ик — таинственно сообщает мне она. — Понял те-перь?
— Нет.
— Ну какой же ты тупой! — обижается Лена. — Вот ты-ик когда родился?
— Третьего марта, — помедлив, говорю я. — А что?
— А-а, ну вот видишь. Ты-ж-ик Рыбы, — радуется Ларионова и бьёт меня по лбу, чуть-чуть не выбив мне глаз.
— Лен, осторожней!
А
— «Буду нем как ры-бы». Теперь ясно, пчму у тебя такие глаза.
— Какие «такие»? — Трижды пожалев, что решил собрать весь этот нетрезвый паззл вместе, я пытаюсь усадить её прямо.
— Ну, та-такие. П-прозрачные. Как вода. А ещё ты па-пахнешь осенью. А я чертополох. И я па-пахну весной. По-понимаешь теперь, почему нас друг к другу тянет?
— Чего?
— Тихо! Щас тебе докажу. — И тут Ларионова, очертя пьяной головой полный круг, бросается мне на шею и прижимается губами к моему рту.
— Лен… Лена... Прекрати.
— Ш-ш-ик. От-открой рот, — весело требует Ларионова.
— Лен… да ё ты моё… Лен... Ларионова!
Но Ларионова, хохоча, ловко просовывает мне в рот кончик розового языка с привкусом «мартини». После краткой битвы за её нравственность и свои принципы, наплевал на всё и позволил Ларионовой делать то, что ей хочется. И Ларионова начинает упоённо целоваться со мной. Нацеловавшись вдоволь, удовлетворённо вздохнула, сползла по сидению вниз и по-свойски уложила свою взлохмаченную голову в изгиб моего локтя.
— Ты мне п-правда нра-нравишься, — шепчет она. — И, хотя ты первый, кого я сама хо-хочу, у меня Макс есть.
Тяжело дыша, смотрю на неё. А она закрывает глазки и приваливается к моему плечу. Хотел отодвинуться от неё, но вздохнул, накрыл ладонью её разведённые ноги, пряча голые коленки от нескромного взгляда водителя.
— Ты ик-чего? — всхлипнула она.
— Ничего. Спи.
Она послушно задышала мне в шею. А я смотрел в окно на проплывающие мимо меня улицы, фонари, белые дома Копенгагена и ничего больше не чувствовал к этой девочке — ничего, кроме оглушительной ревности к тому, кого выбрала она, и пронзительной, грустной, нелепой, смешной, непостижимой нежности.
Полчаса спустя, побывав во всех пробках города, подъезжаем к гостинице. Передал водителю плату за проезд, вышел из машины. Открыл дверь, наклонился, чтобы взять Лену на руки. И увидел два злых, упёртых в меня кошачьих зрачка.
— Лен? — недоверчиво зову её я. — Ты что?
— Вы… вы что себе позволяете? — фурией шипит она. — Вы, здесь, со мной, в машине… вы же меня целовали!
— Вообще-то это ты первой начала, — протягиваю ей руку. — Пойдём, я провожу тебя в твой номер.
— Никуда я вами не пойду, — Ларионова запахивается в жакет и воинственно кладёт ногу на ногу.
«Так, похоже над нашим коротким перемирием пролетела птица обломинго.»
— Лен, — оглядываюсь вокруг, — не устраивай тут сцен.
— Повторяю. Я. С вами. Никуда.
— Лен, — вздыхаю я. — Я очень устал. Ты поддатая. Вокруг тротуарная плитка. Для нерезидентов медицина в Дании стоит дорого. Не правильно поставишь свой каблук и привет. Ну, зачем нам всё это? Ну давай, будь паинькой, хотя бы ради разнообразия. Пошли в гостиницу. Ты проспишься. Я отдохну. А утром мы поговорим на свежую голову, потому что есть одно важное дело, и я...
— А у меня тоже есть важное дело, — заявляет Ларионова. — Во-первых, спасибо за бесплатный проезд. А, во-вторых, до свидания.
«Ах ты…» Наплевав на манеры, хватаю Лену за руку и сдёргиваю с сидения. Поставил на ноги, встряхнул, упёрся взглядом в её глаза, злые и трусливые:
— Значит так, Ларионова, непредсказуемая ты моя, послушай меня внимательно. Я увез тебя в гостиницу, потому что мне… короче, я свалял дурака. Да, мне жаль, что я подпоил тебя. Но я никак не рассчитывал, что тебе так вштырит от пятидесяти грамм «мартини». Завтра я извинюсь перед тобой, и ты меня выслушаешь. А в настоящий момент времени всё, о чём я тебя прошу — это взять меня под руку и позволить мне проводить тебя в твой номер. Это всё.
Пока Ларионова хлопает ресницами, я завожу её на крыльцо. Лена что-то бормочет, но ногами передвигает. Таким образом мы с ней и попадаем в зону ресепшен.
Перед нами тут же возникает датская консьержка — мисс «Сама Услужливость».
— God aften, — с чарующей вежливостью здоровается она.
— God aften, — отвечаю я. Ларионова молчит. — Лен, скажи тёте здравствуй, — смеюсь я и дёргаю Лену за руку. И тут Ларионова вместо того, что ответить консьержке простейшее датское «god aften» или, на худой конец, универсальное английское «hello», медовым голосом поёт на чистом датском:
— God aften. Hvor er de toiletter? («Здравствуйте, а где тут дамская комната?»)
«Та-ак… Сиротина, защищающая свой периметр, всё-таки меня “сделала”. А что касается Ларионовой…» И тут я замечаю, что служащая показывает рукой в холл, типа, девочкам направо, и Ларионова начинает пятиться в сторону туалета. Перехватываю её за талию:
— Лен, ты далеко на каблуках собралась?
— Не ваше дело, — дерзит мне она.
«Ах так? Ладно, зайдём по-другому.»
— Лен, ты хочешь писать или ты решила от меня сбежать? Там лестница вообще-то.
— А это-ик, — задыхается Ларионова, — это было ик-грубо! Вы, кстати, вести себя не умеете!
— Кто, я? — Вот теперь я точно злюсь. Вернее, не злюсь, а чувствую себя идиотом, которого отчитывает ещё пять минут назад провоцировавшая меня девчонка. — Лен, полегче. Выбирай выражения, я не твой Макс. И не твои мальчики.
Ларионова растерянно хлопает глазами:
— А откуда вы-ик узнаете по Максима?
— Ты мне в такси говорила. Теперь мой вопрос: какой у тебя номер?
— Одноместный, — глядя в сторону, огрызается она.