1993
Шрифт:
У Ритиного забора-сетки возле оранжевой рябины стоял светленький Федя – с хвостиком льняных волос, прелестными глазами и запаршивевшими скулами.
После столкновения с Корневым они больше не разговаривали. При всяком пересечении мальчик молчал и старался исчезнуть, Таня тоже молчала, как будто они имели взаимные счеты.
Она поймала на себе просительный взгляд его голубых леденцовых глаз и остановилась.
Таня смотрела на белесого щуплого мальчика и очень хотела засмеяться.
– Не дуйся на меня! – сказала она звонким
– Ерунда.
– Я же вижу, что не ерунда.
– Зачем ты?.. – он осекся. – Всё равно я тебе не нужен…
– Федя, послушай меня. Тогда всё ужасно получилось. Я с тобой не общалась, чтобы не вспоминать обо всем. Я знаю, он тебе ребро сломал… Это всё из-за меня. Ты прости, это я виновата. Ты меня защитил, ты просто герой.
Она ободряюще улыбнулась.
Мальчик засунул пальцы в ячейки сетки, вытащил, опять засунул, поглядел искоса:
– Ты его ждешь. Не жди!
– Не жду я никого! – сказала она с напряженным безразличием.
– Ждете вы. Ты ждешь, и Ритка ждет. Не ждите – не вернется.
– Почему?
– Мне сосед рассказал, Димка-цыган. Корнев ему пистолетом хвастал. Я думаю, его наняли бандиты и пистолет дали, чтобы он убил кого-то.
– Ты думаешь, Янса он убил?
– Всё сходится… А потом его убили. Так у них заведено.
Таня резко побледнела:
– Да ну. Егор не убийца…
– Семья Янса в Москве, – продолжал Федя, – сюда не приезжают, ты знаешь. Соковы им звонили, которые на углу живут: оказывается, младшей до сих пор ничего не говорят. Папа в командировке, жди… Вот все и ждут. Ксюша – папу. А вы с Ритой – Егора…
Она обнаружила под ногами веточку с четырьмя высохшими листьями, похожими на чипсы, и с наслаждением принялась давить кроссовкой.
– Блин, я так смеялась, у меня прямо челюсть болит, – громкая Рита вышла за калитку. – Прикинь, скорая по всему городу гоняет, врач по народу из пулемета стреляет…
– Это ты про кого? – спросил Федя удивленно.
Не удостоив его ответом, Рита деловито объяснила Тане:
– “Маски в больнице”.
Она посмотрела по телеку “Маски-шоу” и была под большим впечатлением.
Лена лежала в наполненной ванне. На стене над унитазом курчавилась с затылка голова мужа, автопортрет. Она смотрела на эту большую голову, глаза сладко пощипывало. Вода тихо остывала.
– Ви-ить! – позвала, поднимаясь из пенной воды, отекавшей ее с плеском.
– Чо? – вошел он. – Чо ты?
– Потрешь мне спинку? – ласково-бесстыдный смех. – Ты же обещал…
Откинулась обратно, он наклонился, туповато глядя на ее наготу, проступавшую сквозь ржавую желтоватую воду и молочную пену, как сквозь талое мороженое. И вдруг одним зверским рывком, точно бы инстинктивно, спустил длинные трусы, переступил их, поставил ногу в ванну и влез весь.
– Ты куда? Ты меня раздавишь! – Лена отмахнулась, и пенный клок повис в его кудрях.
Они сели на
Лена вытащила затычку, включила душ, обильно поливая Виктора горячей, с паром водой, почти кипятком. Он потянулся губами, скользко поцеловались.
Лена смотрела на него, будто не веря, как на дикаря каменного века, и направляла душ ему в лицо и в грудь, словно пытаясь отодвинуть, размыть, уменьшить, ослабить. Он был слишком огромен и опасен вблизи, возвышаясь в пару, красный, белый, весь какой-то незнакомый.
– Ты мне часто врешь? – спросила она.
– Я тебя люблю, – пролепетал он бессмысленно сквозь каменное возбуждение.
Тотчас, как наказание на допросе, горячие струи ударили ему в лицо – в глаза и в зубы.
– Ты чо это? – он перехватил ее руку. – Лена!
– Любишь? – она дергала рукой, пытаясь освободиться, снова нацелить на него бьющий душ – брызги летели на пол, в зеркало, на коричневые батареи, капли ползли по стенам, по рисунку над унитазом. – Никогда мне не ври.
– Асю зарезали, – Витя разжал хватку, и ей показалось, что он плачет.
Глава 21
Двадцать восьмого сентября Виктор отправился в Москву. Похолодало, до станции он шел мимо скорбных деревьев, изо всех сил дрожавших, пытаясь отряхнуть бледный пушок, – всё-таки север Подмосковья.
Днем поползли туннелем под Пушкинской площадью, лопнула трубища под книжным магазином – пришлось тащить на себе газовые баллоны и электросварочный аппарат; потом, не заходя в аварийку, сунулись по соседству в Козицкий переулок в подвал дома, где сочилась прогнившая узкая труба; Кувалда всадил щепу и готово. После пяти вечера появилось еще дело – течь в ЦТП на Каретном Ряду.
Только вечером, уже часов в восемь, Виктор, оставив спецовку в шкафу, на этот раз не отпрашиваясь, вышел на улицу и поспешил к метро. “Я быстро, – думал он, – быстро, быстро я… Никто не хватится, а хватятся – отработаю”.
На выходе из “Краснопресненской” его оглушили крики и грохот и в оборот взяли два мента в фуражках: один вдарил в плечо, другой заскочил спереди, бешено крикнув: “П. дуй отсюда!” Рядом, пихая с боков, менты тащили куда-то во мрак старика со старухой. Справа шеренга в касках ритмично колотила дубинками по стальным щитам, слева кричали и свистели из толпы…
Он протиснулся между парнем в кожанке с красным пожарным багром и пожилым дядькой в широкополой фетровой шляпе, с черенком от лопаты и разбитым, в запекшейся крови носом. Люди на переднем крае держали кто что: палки и железяки, древки, обмотанные флагами. Дружный хор затягивал распевные кричалки.
– ОМОН, иди домой! – услышал Виктор и, охваченный тоской, выкинув кулак, вглядываясь в тучу, грохотавшую резиной о железо и наползавшую всё ближе, подхватил так громко, как мог:
– ОМОН! Иди домой!