1993
Шрифт:
Наверняка там, на Красной Пресне, каждый на счету. А он здесь, под сельским небом…
Надо рвануть в город, а вечером обратно. Дочь заложит, что он уезжал. Начнутся выяснения: куда да зачем, Ленка мигом раскусит, а он обещал: никуда не соваться, шкуру поберечь… а просить Таню ничего не говорить матери – смешно и жалко. В аварийке тоже могут сдать. Нет, аварийка не сдаст. Или ненадолго в Москву? Нет, послезавтра и так у него Москва, послезавтра всё продолжится, будет продолжаться, пока чем-то да не кончится, послезавтра
Ленка… Ее внезапная теплынь поначалу сильно удивила его, вызвала недоверие, подозрение в подвохе, но сейчас, через несколько дней, потихоньку радовала, размягчала.
В роще березы заметно оголились и потемнели, у корней поблескивал изумрудный мох, стволы стали напоминать пятнистых змей. Было приятно зачерпывать кедами листву, порезче, пообильнее, доискиваясь до черной земли.
На извивистом крепком основании дикой сирени ему попалось небольшое семейство опят, гладких и строгих, напомнивших почему-то церкви Кижи с календаря – у них когда-то был такой календарь.
Совсем рядом раздалось блеяние.
Виктор обернулся. Он узнал человека с соломенной головой.
Лесник Сева равнодушно смотрел сквозь него поверх коз, которые ступали согласно и смирно и блеяли с дрессированной тоской.
– Здоров! Без Аськи, да? Чо, совсем заманала?
Лесник смолчал.
– Я говорю: Ася наша… Я, конечно, наслышан, – Виктор выбрал разбитной легкомысленный тон, сквозь который почему-то всё учащеннее ухало сердце, делая голос заискивающим, – я тебя хорошо понимаю, мне самому от нее покоя не было. С такой гулять – себе дороже. Ну как она там, Ася-то?
– Ась? – отозвался лесник тускло и сказал с шепелявым нажимом: – Зарежал.
– Чего?
Сева, скрипнув сапогами, пошел за козами.
Виктор, ухватив худую березку, перегородил ему путь – он как будто забыл, что козу они отдали сами.
– Зачем? – вскрикнул он испуганно.
– Не мешай… – Сева толкнул его плечом, как тугую дверь.
– Ты нормально говорить можешь? – У Виктора перехватило дыхание, березка раскачивалась в его кулаке, превращаясь в канат.
– Подумаешь, горе – зарезал! А куда ее девать, если она психичка? Только резать ее. Семью накормил.
– Приятного аппетита! – Виктор встал боком. – Счастливого пути! – Разжав березку, помахал ладонью в серой бересте.
– Вся страна, как Ельцин. – Лесник наставил синеватые брезгливые глаза. – Нажрется и чудит, нажрется и чудит, а с бодуна еще хуже… – он звучал, словно заклинал. – Все за Ельцина, за похмельцина. Работать никто не хочет. Потом не плакайте…
– Кто? Я, что ли, за него? Я против!
– А ты водку пьешь?
– Это-то при чем? Ты про Ельцина? Сволочь он, да?
– Еще какая! Страну прогудел…
– В этом ты прав.
– Если пьянка надоест, тысячелистник завари, – Сева нагнулся гибко, по-козьи, и, с усилием сцапав снежинку растения,
– Я, что ли, пьяница?
– Сам знаешь… – В горле лесника насмешливо звякнуло.
Звонко заблеяли козы.
Виктор быстро пошел, расшвыривая листву: шух, шух, шух, шух.
Он шел среди белых стволов, как в дыму. Ему было противно: почему вдруг единомышленником оказался этот леший? Зарезал Асю и еще хамит. Почему не кто-то другой? Никому вокруг политика не интересна. А они, наверно, могли с Севой повстречаться у Белого дома, строить баррикаду, вместе кричать одно и то же… И что тогда важнее: общая для них идея или то, что этот Сева зарезал Асю?
Пожалуй, осень пахла тертым бабушкой яблоком из далекого детства и выглядела так же – желтовато-коричневой кашей с вкраплениями зеленой кожицы. На мгновение ему захотелось навсегда остаться в роще, забыться и затеряться.
Вечером он вслушивался в парламентское радио, с трудом ловя ускользавшую, ослабевшую волну и плохо понимая, в чем его убеждают мужской и женский голоса. Говорили что-то про моряков Северного флота, которые всё еще верны, верны и готовы, Север и моряки.
Утром пришла Лена.
– Тебе, дорогой… В электричке продавали, – усталая скороговорка. Достала из сумочки книжку с серой бумажной обложкой “Тысяча кроссвордов”.
– Балуешь…
Пока Лена отсыпалась, пришла Таня, разогрела суп и поела, в гостиной с сомнением посмотрела на выключенный телевизор.
– Маму не буди, – пробормотал Виктор, читая ее мысли. Он за столом решал третий по счету кроссворд. – Уроки поделай… Ты “Спектрум” просила? Правильно я понял?
– Правильно.
– Подарим. Как учеба, Танюш?
– Нормально.
– Должно быть отлично. А для этого больше знать надо. С октября начну тебя проверять. В одно ухо влетело, из другого вылетело, а учителям всё равно. Сдала – и забыла. Таня, у тебя память свежая, запоминай. Вот ты на вопрос ответишь? Славянское название хлеба. Знаешь? Четыре буквы…
Таня замялась.
– Жито! – подсказал Виктор довольно.
– О чем разговор? – в гостиную вошла Лена.
– Хочу, чтоб Танюша поумнела.
– А она у нас и так умная… Правда, дочь? – Лена, подойдя, загребла девочку, прижала и смачно поцеловала в веснушчатую щеку.
– Погуляю, ладно, мапа? – сказала Таня, объединив их в одно слово.
– Вы бы с Ритой за железку сходили, – посоветовала Лена, – опят поискали.
– И пораньше приходи, по истории тебя спрошу, – Виктор туманно смотрел на родных, наставив на них острием шариковую ручку, как самопал.
Таня любила холодный земляной запах осени, который хотелось втягивать глубоко и, согревая, долго держать в себе. Ей казалось, что нынешняя осень – начало чего-то очень важного и скоро всё дурное пройдет.