1984
Шрифт:
– А ведь мог бы налить мне и пинту, – бурчал старик, усаживаясь с кружкой. – Поллитровки мне мало, а литра много. Мочевой пузырь не выдерживает. И кошелек тоже.
– Ну, со времен вашей молодости произошли огромные перемены, – осторожно начал Уинстон.
Взгляд бледно-голубых глаз старика переместился от мишени для дартса к бару, а от бара к двери сортира, словно бы он рассчитывал обнаружить перемены именно в этой пивной.
– Пиво было лучше, – проговорил он наконец. – Лучше и дешевле! Когда я был молодым человеком, легкое пиво – мы его элем звали – стоило четыре пенса за пинту. Это было перед войной, конечно.
– Перед которой? – вопросил Уинстон.
– Перед всеми, – без особой определенности высказался старикан. Он взял кружку в руку, и плечи его опять распрямились. – Так что вот, желаю тебе самого крепкого здоровья!
Тощая глотка с острым адамовым
– Вы много старше меня, – проговорил Уинстон, – уже были взрослым тогда, когда я родился. Наверное, помните, как было в прежние дни, до Революции. Мои ровесники мало что знают об этих временах. Мы можем прочитать о них только в книгах, но что в них верно, а что нет – откуда нам знать. Мне хотелось бы услышать ваше мнение об этом. В учебниках истории пишут, что жизнь после Революции полностью переменилась. Что раньше повсюду было самое жестокое угнетение, несправедливость, нищета, какой мы себе даже представить не можем. Здесь, в Лондоне, основная масса людей недоедала с первых лет жизни до самой смерти. Половине людей не хватало средств даже на башмаки. Они работали по двенадцать часов в день, в девять лет покидали школу и спали по десять человек в одной комнате. И в то же самое время существовали особые люди, капиталисты – их было всего несколько тысяч, – очень богатые и могущественные. Им принадлежало все, чем только можно было владеть. Они жили в великолепных дворцах, каждому из них служили по три десятка слуг, они разъезжали по городу в автомобилях и запряженных четверкой коней каретах, пили шампанское, носили цилиндры…
Старик внезапно оживился.
– Цилиндры! – проговорил он. – Забавно это, што ты о них вспомнил. Я вот тоже про них только вчера думал, не знаю почему. Просто подумал, что уже невесть сколько лет не видел ни одного цилиндра. Из моды, вишь, вышли, говорят. Последний раз я носил цилиндр на похоронах свояченицы. A было это… год, конечно, не назову, а было это лет пятьдесят назад. Конечно, цилиндр был не мой, а взятый напрокат, понимаешь.
– Ну, сам по себе цилиндр ничего не значил, – терпеливо продолжил Уинстон. – Главное в том, что эти капиталисты – ну, еще немногие адвокаты, священники и прочие, кто служил им, – были хозяевами земли. Все существовало только ради их блага. Вы – простой народ, рабочий люд – были их рабами. Они могли сделать с вами все, что им заблагорассудится. Могли отправить, как скотину, в Канаду. Могли спать с вашими дочерьми, когда хотели. Они могли приказать, чтобы вас выпороли какой-то штуковиной под названием девятихвостая кошка. Вы должны были снимать шапку, проходя мимо них. Каждый капиталист расхаживал по городу в окружении лакеев, которые…
Старикан снова оживился.
– Лакеев! – повторил он. – Вот этого самого слова я не слышал уже неведомо сколько лет. Лакеи! Вот это самое меня все время озадачивает. Помню, невесть когда была у меня привычка по воскресеньям ходить иногда в Айд-Парк, слушать, как всякие ребяты речи там говорят. Армия Спасения, римо-католики, евреи, индийцы… всякая публика там бывала. A вот один тип… ну имени его тебе не назову, так вот он был самый настоящий оратор. Спуску им не давал! Лакеи! Говорит, бывало: лакеи буржуазии! Прихлебатели правящего класса! Паразиты… вот еще словцо. И гиены… да, он звал их гиенами. Это он про лейбористов, сам понимаешь.
Уинстон ощутил, что говорят они о разном.
– Я имел в виду другое, – сказал он. – Я спрашивал, когда вы чувствовали себя более свободным: тогда или сейчас? Когда к вам относились лучше как к человеку? В старое время богатеи, люди верхов…
– Палата лордов, – вставил старик, что-то припомнив.
– Да, Палата лордов, если хотите. О чем я спрашиваю… так это о том, могли они так просто относиться к вам, как к низшему, оттого лишь, что были богаты, а вы бедны? Верно ли, например, что к ним нужно было обращаться со словом «сэр» и снимать с головы шапку, проходя мимо?
Старик глубоко задумался и даже отпил четверть кружки пива, прежде чем ответить.
– Да, – наконец проговорил он, – они любили, когда ты прикасался к головному убору перед ними. Такой знак уважения вроде. Я сам был не согласен с этим, однако нередко отдавал честь. Приходилось, так сказать.
– A было у них в обычае – я спрашиваю о том, что читал в исторических книгах, – было ли у них самих и их слуг в обычае сталкивать простых людей с мостовой в канаву?
– Один из них однажды столкнул меня, – ответил старик. –
Чувство безнадежности овладело Уинстоном. Воспоминания старика представляли собой мусорную кучу – груду подробностей. Можно было расспрашивать его хоть целый день, но не получить никакой информации. Получалось, что история Партии верна в какой-то мере; более того, она могла быть полностью верной. Он предпринял последнюю попытку.
– Быть может, я не сумел объяснить, – проговорил он. – Я хочу сказать вот что. Вы прожили очень долгую жизнь; половина вашей жизни прошла до Революции. Вы были взрослым человеком уже в 1925 году. Можете ли сказать по своим впечатлениям, что жизнь в 1925 году была лучше или хуже, чем сейчас? Если бы у вас был такой выбор, когда вы предпочли бы жить – тогда или сейчас?
Старик задумчиво посмотрел на мишень для дартса… прикончил пиво не так поспешно, как прежде. И заговорил в полном терпимости философическом духе, словно бы пиво размягчило его:
– Я понимаю, что ты хочешь от меня услышать. Что-нить в том духе, что раньше было лучше. Если спросить, так многие тебе скажут, что хотели бы помолодеть. Молодым ты был сильным и здоровым. А когда доживешь до моих лет, так и хорошо себя чувствовать не удается. Ноги в полном кошмаре, с мочевым пузырем полное безобразие: раз шесть-семь за ночь выталкивает меня из постели. С другой стороны, у нас, стариков, есть свои преимущества. Меньше хлопот. Никаких баб не надо, а это великое дело. Если поверишь, я не был с женщиной почти тридцать лет. Более того, не испытывал в этом нужды.
Уинстон сидел, припав спиной к подоконнику. Продолжать не было никакого смысла. Он уже почти собрался взять еще пару пива, когда старик поднялся с места и шаркая ногами поплелся к двери в вонючий сортир. Добавленная сверх привычного половина литра уже производила свое действие. Посидев минуту-другую перед пустой кружкой, Уинстон даже не заметил, когда именно ноги снова вынесли его на улицу. По прошествии всего каких-то двадцати лет простейший и тем не менее огромной важности вопрос – была ли жизнь до Революции лучше, чем теперь? – раз и навсегда потеряет всякий смысл. Более того, он терял возможность ответа уже теперь, так как немногие рассеянные по городу еще живые осколки древнего мира не могли сравнить прошлый и нынешний век между собой. Они помнили миллион бесполезных вещей: ссору с сотрудником, поиски потерянного велосипедного насоса, выражение на лице давным-давно усопшей сестры, вихри пыли на мостовой ветреным утром семьдесят лет назад, – однако все истинно важные факты находились вне их поля зрения. Они были как муравьи, способные видеть одни мелкие предметы, но только не крупные. A когда отказывала своя память и письменные свидетельства оказывались фальсифицированными… с претензией Партии на то, что она улучшила качество жизни, приходилось считаться, поскольку более не существовало и не могло существовать никакого критерия для подобного сравнения.
И тут длинный состав его мыслей внезапно остановился. Уинстон тоже остановился и посмотрел вверх. Он оказался на узкой улочке, где жилые дома перемежались несколькими темными лавочками. Прямо над головой висело три облезлых металлических шара, прежде, наверное, позолоченных. Место показалось знакомым. Ну конечно! Он стоял возле той самой лавки старьевщика, в которой купил дневник.
Укол страха пронзил его. Приобретение этой книжки было достаточно опрометчивым поступком, и Уинстон дал себе обет более не приближаться к этому месту. Тем не менее едва только он позволил себе углубиться в размышления, ноги сами собой принесли сюда. А ведь он завел дневник исключительно ради того, чтобы оградить себя от самоубийственных порывов подобного рода. И в то же самое время Уинстон заметил, что, хотя стрелки часов уже приближались к двадцати одному часу, магазинчик еще оставался открытым. Полагая, что внутри будет выглядеть менее подозрительно, чем на мостовой, он вошел в дверь. Если спросят, всегда может сказать, что забрел сюда, надеясь купить бритвенные лезвия.