1920 год
Шрифт:
Как необычайно ретивый службист, я вышел в тот же день. Ведь, Врангель каждую минуту может сделать десант, расстановка постов дело важное и спешное.
По дороге я встретил трагикомичное и, вместе с тем, поучительное зрелище.
Навстречу мне, по шоссе, шла группа людей; не то большая артель, не то рабочих, не то арестантов. Когда они приблизились, я увидел, что это среднее между тем и другим: это государственные рабы советской власти.
В это время декретом советской власти в Одессе все вообще люди были разделены на несколько разрядов или категорий. Первая категория - это привилегированная,
За какое-нибудь преступление? Нет. Просто известная часть одесского населения, не имевшая, по мнению советской власти, достаточно почтенных занятий, была заключена в концентрационные лагери и гонялась партиями на работу.
Одна из таких партий шла мне навстречу. Поучительность этого зрелища была в том, что вся партия состояла сплошь из евреев.
Что это были за люди? Самые разнообразные. По всей вероятности, наибольший процент здесь был из тех спекулянтов, что тучами бродили около кофейни Робина в былое время. Теперь всех этих гешефтмахеров дюжие солдаты гнали по пыльной жаркой дороге на какие-то сельскохозяйственные работы.
Воображаю, что они там наработают! Для того, чтобы судить об этом, я как бы нарочно встретил другую партию, тоже исключительно из евреев. Эту уже пригнали на место. Они починяли мостовую. Поистине жалки до комизма были эти типичные еврейские никчемные в физическом труде фигуры с кирками и лопатами в руках. Они впятером ковыряли ровно столько, сколько, сделал бы один деревенский парнишка.
Я думал...
Вы, бессмысленно ковыряющие одесскую мостовую под лучами палящего солнца, поняли ли вы, наконец... При "самодержавии" вы торговали всласть, кушая мороженое у Фанкони, а теперь - не угодно ли... Долбите камень, приготовляйте щебень и прославляйте Великую Русскую Революцию, которая принесла вам равноправие ...
Когда я прошел верст 25, мне стало жарко до нестерпимости. Вот какая-то деревня. Зайду, попрошу пить.
Зашел. Спиной ко мне сидел человек. Я попросил у него воды. Он обернулся и оказался красноармейцем. И вместо воды оглядел меня с головы до ног и потребовал у меня ... документ.
Я счел за лучшее рассердиться.
– Я по казенной надобности иду, а вы мне документ!..
А вы сами кто такой?
Он посмотрел на меня так, как обыкновенно в этих случаях смотрят солдаты. И сказал:
– Ну, так пожалуйте...
Я понял, что надо идти за ним. Он ввел меня в хату. Очевидно, это было караульное помещение.
За большим столом сидело человек пятнадцать красноармейцев. Мой солдат, вытянувшись, обратился к одному из них:
– Товарищ командир, разрешите доложить: вот не хотят документы предъявлять.
Товарищ командир перевел на меня вопросительный взгляд. Я сказал:
– Вам, товарищ командир, я, конечно, предъявлю документ. Только, пожалуйста, - про себя...
Это значило, что у меня секретная командировка, которою я не могу предъявлять всякому. Но ему, в виде особого доверия, предъявляю.
Он взял документ и внимательно прочитал.
– Вы свободны, товарищ... Только я вам советую идти не большой дорогой, а тропинкой ... ближе ...
Он стал объяснять мне куда идти, при чем я в глазах его ясно прочел: "Вот эти старорежимные. Контрреволюционеры они - все, а службу знают, ведь, вот действительно, секретная командировка, - правильно поступает".
В ответ мои глаза говорили : "Ну, конечно, я буржуй ... и не скрываю; но раз я у вас на службе, я ее исполняю за совесть".
Он приказал солдату проводить меня, и тот, наконец, напоил меня водой. Но, когда я вышел оттуда, мне все-таки было жарко.
К вечеру я пришел туда, куда мне нужно было. Когда я переступил порог хаты, пожилая хохлушка-хозяйка встретила меня фразой:
– Отчего вы так согнулись?.. Отчего вы ходите все так, в землю смотрите? .. А они вот так!.
И она выпрямилась ...
Этой загадочной фразой она давала мне понять, что она прекрасно знает, из какого я рода-племени и чего мне нужно.
Впрочем, она прибавила:
– За полверсты, как я вас увидела - вы шли по берегу, то уже знала, кто вы и зачем идете ... Только плохо ... сейчас нельзя отсюда, стерегут... по ночам все шаланды в одно место собирают... и солдат ставят... сейчас у нас нельзя. Вот на днях расстреляли наших четырех... свои выдали ... Но уж мы-то доберемся до них ...
Я остался у нее ночевать. Она угостила меня великолепным ужином, и наслушался я от нее ...
– Когда деникинцы были, жил тут у меня один полковник. Я ему вес жаловалась, что неправильно деникинцы поступают ... Надо снисхождение иметь к народу... Так нельзя... А он мне все говорил: "Верно, верно, хозяйка ... неправильно мы поступаем ... нехорошо ... а вот как мы уйдем ... будете по нас плакать" ... А я не верила ... думала, как неправильно поступают, чего же я плакать буду ... А вот теперь плачу ... День и ночь все плачем за деникинцами ...
Ее сын, 17-летний хлопец, слушал этот разговор. И когда я случайно взглянул ему в лицо, я увидел такое выражение ...
Нет, я бы не хотел быть на месте большевиков, попавшихся в руки этих людей.
Утром я возвращался. У меня еще было несколько встреч с разными людьми, преимущественно "простыми". Они узнавали меня сразу, с одного взгляда, то есть, узнавали мое бывшее "социальное положение". Правда, я уже давно расстался со своей знаменитой седой бородой и являл миру обыкновенное чисто бритого интеллигента.
И вот что я ощутил. Трудно форматируемый, но несомненный ток симпатий, который все время меня окружал. Все эти люди оказывали мне всякие услуги с такой готовностью, которая говорила без слов.
И все мне вспоминались слова старой хохлушки, у которой я ночевал:
– А я вам правильно говорю: с Гершки да со Стецька не будет нам того, что нам нужно... Надо нам людей, как следует, образованных, чтоб знали свое дело ... Только чтобы ... снисхождение имели к народу..,