1661
Шрифт:
Кольбер вдруг осекся и махнул рукой, давая понять, что в двух-трех словах всего не расскажешь.
— Впрочем, это другая история. Словом, они непременно его отыщут. Вместе с тем, однако, надо сделать все возможное, чтобы оградить короля от мадемуазель де Лавальер. Иначе говоря, ее нужно устранить, — зловещим тоном заключил он.
— Что это значит? — с тревогой спросил брат короля.
— А то, — сказал Кольбер, приближаясь к Олимпии, — что посланница мира отныне станет вестницей войны.
Взглянув на насупившегося принца. Кольбер ухмыльнулся.
— Вас еще
Заметив недоумение в глазах принца. Кольбер назидательно продолжал:
— Узнав как-то, что она сообщает в письмах к своей испанской родне о делах и поступках французского короля, отец ваш Людовик XIII хотел развестись с ней и даже устранить ее. На свое счастье, она заручилась крепкой поддержкой ныне покойного кардинала Мазарини, да хранит Господь и его душу. Словом, то, что произошло тогда, может повториться снова. Если только у мадемуазель де Лавальер вдруг не появится покровитель под стать кардиналу!
— А что если и она замешана в заговоре? — воскликнул брат короля, сообразив вдруг, что к чему.
— Вот-вот, — согласился Кольбер. — Теперь наша беседа стала более конструктивной, — заметил он, обращаясь уже к Олимпии.
Та встала и, сделав им обоим реверанс, направилась к двери.
— Значит, вы полагаете, трудность преодолима? — спросил принц.
— Не полагаю, а знаю наверное, — доверительно ответил Кольбер. — Монсеньор, самое большое достоинство таких женщин, как Олимпия, состоит в том, что они все понимают без лишних слов… когда дело касается предмета их ненависти. Думаю, она ловко все устроит. И поможет ей чисто женское воображение.
Брат короля только молча кивнул в ответ.
53
Лондон, Букингемский дворец — пятница 22 апреля, пять часов пополудни
Терпеливо дожидаясь вместе с Фуке торжественной минуты в зале приема послов, Габриель поднял взгляд, посмотрел на перемычку огромного камина, которую подпирали два бородатых великана, и невольно издал возглас изумления.
— Ну и ну! — воскликнул он, показывая суперинтенданту на высеченный на камине герб.
Фуке, обратив взгляд наверх, улыбнулся.
— Что вас так поразило, мой юный друг?
— Там… это… по-французски, господин суперинтендант, — выдавил из себя Габриель, показывая на девиз. — Там написано: «Позор тому, кто дурно об этом подумает»! [43]
— Я тоже заметил, — равнодушно сказал Фуке. — Это всего лишь девиз короля и его семейства. Впрочем, именно это выражение отчасти вменяли Карлу в вину противники и убийцы его отца… Всему-то вы удивляетесь, но я вам не секретарь, а простой школяр, — мягко осадил он Габриеля.
43
Девиз английского ордена Подвязки. (Прим. перев.)
Двери распахнулись, и в зал вошла королевская свита во главе с королем Англии Карлом II. Габриель
«Он еще совсем молод, — подумал Габриель, — ненамного старше французского короля. И меня».
Церемония происходила согласно протоколу: король принимал знаки почтения от иностранных посланников — испанского, австрийского, французского, — поглядывавших друг на друга и явно недоумевавших, зачем их столь любезно вызвали к новоиспеченному королю, едва успевшему взойти на престол. Габриель решил, что эта неопределенность и вызвала в зале натянутую, холодную и строгую атмосферу. Хотя не исключено, что все дело в подозрительности, — тут же изменил он свое мнение, заметив у помоста многочисленную стражу, внимательно осматривавшую гостей в поисках оружия, спрятанного, возможно, в складках платья.
— Габриель, Габриель!
Услышав свое имя, произнесенное шепотом, юноша оглянулся, когда Фуке уже выступил вперед и, раскланявшись перед Карлом II, передал ему послание французского короля.
Сначала Габриель разглядел только тучную фигуру в углу зала рядом с боковой дверью, в нескольких шагах от себя.
— Габриель! — шепотом окликнула его опять грузная тень.
«Знакомый голос», — подумал Габриель, медленно двигаясь на зов и стараясь не потерять из поля зрения Фуке.
— Кто меня звал? — спросил он шепотом.
Кто-то схватил его за запястье и резко потянул в сторону двери. Габриель не смог сдержать возглас удивления.
— Господин Баррэм!
Математик знаком велел ему говорить тише.
— Тсс! Никаких имен. Ни слова больше, идите за мной.
— Что вы тут делаете? — спросил Габриель, не двинувшись с места. — И куда меня тащите?
Баррэм бросил на него строгий взгляд.
— Перестаньте наконец задавать глупые вопросы, тем более не к месту и не ко времени! Я успел заметить, что за вами водится такая привычка.
Габриель стоял не шелохнувшись.
— Во имя Господа, Габриель, идите скорее за мной, — опять поторопил его Баррэм. — У нас очень мало времени, иначе ваше отсутствие заметят. Вам, кажется, хотелось узнать, что в тех бумагах, которые вы мне показывали… — прибавил он уже чуть слышно.
Фуке все еще говорил с королем, и, поколебавшись миг-другой, Габриель кивнул, показывая Баррэму, что готов следовать за ним.
«Странный он какой-то», — думал юноша, поспешая за толстяком.
54
Лондон, дом Андре де Понбриана — пятница 22 апреля, половина шестого вечера
Человек, называвшийся Чарлзом Сент-Джоном, не находил себе места. Он не мог сосредоточиться ни на пухлой расчетной бухгалтерской книге, отражавшей деятельность его скромной торговой конторы, ни на улице, за которой он обычно рассеянно наблюдал, когда у него не клеились дела. После того как Баррэм сообщил, что вечером устроит ему долгожданную встречу с сыном, уставшего старика охватила лихорадка.