1661
Шрифт:
— Все такой же спесивый, — с опаской проговорила старуха, протиснувшаяся в первые ряды зевак. — В этом весь Конде, парижане ему не ровня. Далеко стоит — высоко глядит…
Однако внимание толпы уже привлек другой кортеж. Площадь снова оживилась. Череда экипажей, высаживавших пассажиров и тут же отъезжавших к месту стоянки, становилась все плотнее. Возгласы восхищения перемежались с шутками, смехом и окликами.
— Сброд, — устало вздохнул Мазарини, задергивая шторку на окне своей кареты, незаметно протиснувшейся в вереницу экипажей, съезжавшихся к началу спектакля. — Только поглядите, какое веселье. Всего только представление бродячих комедиантов…
— Полно! — заметил Кольбер, сидевший рядом со своим господином. — Не стоит задерживаться, ваше высокопреосвященство. Чем раньше мы прибудем
Мазарини, у которого при каждом толчке кареты на неровной мостовой лицо искажалось от боли, молча кивнул. Протянув руки вперед, он попытался улыбнуться трем девицам, сидевшим напротив.
— Прощайте, мои прелестницы, спешите предаться легкомысленным удовольствиям. Они столь же юны, как и вы, и ваш старый дядюшка не вправе отрывать вас от жизни под тем предлогом, что жизнь покидает его…
Три его племянницы, вскрикнув в один голос от радости, склонили головы, дабы удостоиться благословения старика. Ладони кардинала коснулись сплошного леса густых, черных, как смоль, волос, которые каждая из девушек в этот вечер гладко причесала на прямой пробор. Когда Мазарини опустил руки, Кольбер стукнул в стенку кареты у себя за спиной, давай кучеру знак остановиться. Дверца распахнулась навстречу шумной, пестрой толпе зевак, освещенной первыми отблесками факелов. От полыхнувшего света Мазарини прищурился. Последней из кареты выходила Гортензия — она слегка пожала старику руку и поднесла ее к своим губам. Затем, опираясь на руку форейтора, живо соскочила на мостовую и уже в следующее мгновение скрылась в толпе, будто поглотившей ее. Меж тем карета, покатившая следом за конными гвардейцами, вновь оказалась в тишине. Слышался лишь дробный цокот лошадиных копыт.
— Четыре месяца, Кольбер. Они сказали; мне осталось четыре месяца. А я говорю — месяц, не больше. Знаю я этих лекарей. Астролог предупредил: большая опасность приходится на эту луну, но самого худшего надо ждать на следующую. И его полуправде я верю больше, чем лести кровососов… Выпустили из меня чуть ли не всю кровь и теперь боятся, как бы я не преставился.
К удивлению Кольбера, Мазарини схватил его руку и сжал ее что есть силы.
— У нас больше нет времени. Пора мне подумать о величии и о будущем. Как только прибудем в Венсен, немедленно разыщите Роза. Пришел час переложить наши труды на бумагу.
Пальцы старика разжались — он будто заснул под мерное покачивание кареты. Кольбер тоже закрыл глаза, улыбаясь в душе при мысли о безмозглых глупцах, сбившихся стадом в театре, где не продохнуть. «Дурачье несчастное, — подумал он. — Как им только не жаль тратить время на жалкое лицедейство, которому жить на афише от силы неделю».
И с этой полной желчи мыслью он забылся сном.
Из трех племянниц кардинала две пока еще носили фамилию Манчини. На всех троих были туалеты одинакового фасона, отличавшиеся лишь цветом: на Марии был зеленый наряд, на Гортензии — красный, а на Олимпии — золотой. С забранными сеткой волосами, обрамлявшими их овальные лица и уложенными в толстый пучок, удерживаемый на затылке той же сеткой, сестры производили поразительное впечатление, ибо их головы, являвшие собой точные копии друг друга, казалось, были отлиты из одной формы. И только пристальный наблюдатель мог бы заметить кое-какие различия: Мария, самая юная, обладала нежными чертами, пленившими молодого короля Людовика XIV, что не могло не стать предметом несмолкаемых разговоров и сплетен; Гортензия, любимица кардинала, менее красивая из троих, выглядела грустной; а Олимпия, с более бледной кожей, отличалась холодной решимостью, ввергавшей в страх весь двор. Кто хоть однажды встречался с нею взглядом, не мог забыть мрачного огня ее зрачков, этих пылающих угольков, беспрерывно следивших за всем, что происходило вокруг, — за манерами, взглядами, улыбками, — а на родных сестер смотревших так, что тем было невдомек, чего больше в ее глазах — покровительства или угрозы. Появление девушек у парадного подъезда было встречено шепотом восхищения одних и тревожным безмолвием других, что лишний раз свидетельствовало о близости сестер к первому министру. Они вошли в театр с высоко поднятыми головами, приветствуя знакомые лица,
— Взгляни, Олимпия, — сказала Гортензия, обращаясь к старшей сестре и сопровождая свои слова едва уловимым наклоном веера, — что там за юная блондинка в темно-синем платье? Она только что вошла в ложу Месье.
— Видела, — сухо ответила Олимпия.
Племянница кардинала лишь на мгновение опередила публику в партере, также обернувшуюся в сторону ложи брата короля. По залу точно дрожь пробежал шепот, заставивший всех зрителей отвлечься от опущенного красного занавеса.
Светловолосая девушка не обращала внимания на взгляды, устремленные на нее из зала. Чуть склонив голову и теребя пальцами темный бархат своего платья, она будто была погружена в собственные мысли. Ее темно-красные губы ярко выделялись на фоне белой кожи. Высокие скулы над впалыми щеками, как у слишком рано повзрослевшего ребенка, свидетельствовали о ее и впрямь совсем еще юном возрасте. В отблесках серебряных светильников, закрепленных на перегородках лож, она казалась исполненной изящества и жизненной силы. Ее светлые волосы, уложенные в лучок, подчеркивали плавный изгиб затылка. Почувствовав устремленные на нее взгляды, девушка встрепенулась и слегка зарделась. Потом встала и, странно покачиваясь, спешно покинула ложу, чтобы избавиться от чересчур дотошного внимания зала. И лишь когда она вышла, атмосфера в театре разрядилась.
Олимпия Манчини проводила ее с надменной миной.
— Это та самая простушка, которая благодаря капризу судьбы оказалась в доме будущей супруги Месье.
— А она красивая, — улыбнувшись, заметила Мария.
Старшая сестра ответила ей недобрым взглядом.
— Знаешь, как ее зовут? — спросила Гортензия.
Олимпия уже вышла было из себя, но в это время дали сигнал к поднятию занавеса, и слуги поспешили погасить большие люстры.
— Как мне говорили, ее зовут Луиза де Лавальер, — соблаговолила ответить Олимпия.
Красный занавес дернулся и пополз вверх.
9
Театр Пале-Рояль — воскресенье 6 февраля, девять часов вечера
Облачная пелена нависла над Парижем, предвещая скорый снегопад. Пронизывающий холод сковывал зрителей, выходивших из театра, и они спешили к своим экипажам, выстроившимся вереницей у основания лестницы парадного подъезда. Редкие зрители, собравшись в группы и дрожа от холода, задерживались ненадолго под колоннадой, чтобы обменяться прощальными словами и затем спешно отбыть восвояси. Впрочем, одной группе, человек из десяти, холод как будто был нипочем, да и домой они, похоже, не торопились. Их смех гулким эхом отдавался под колоннадой. Так они отвечали на реплики и жесты маленького толстяка с круглой головой в завитом парике, с глубоко посаженными голубыми свиными глазками и вздернутым носом. Его яркое шелковое платье и башмаки с пряжками резко отличались от грубошерстной униформы, сапог и плащей обступивших его солдат.
— За здоровье господина Мольера! — провозгласил он с диким гоготом, подняв бутылку вина.
Он стукнул своей бутылкой о две другие, пущенные его собутыльниками по кругу, и утер рот шелковым рукавом камзола.
— Чума побери этого паяца! По крайней мере, ему недолго осталось докучать нам своей пьеской. Что ж, господа, вы славно потрудились сегодня вечером, — продолжал он, взвешивая на ладони привязанный к поясу кошелек к вящей радости подручных, нанятых, чтобы освистать и провалить спектакль.
С громким хохотом клакеры двинулись мимо колонн, бесцеремонно пялясь на спешивших домой прохожих. За углом театра дебоширы ненадолго задержались, чтобы выбросить опорожненные бутылки, и принялись швырять в стену театра оставшимися у них гнилыми яблоками.
Человек в парике наблюдал за подручными, стоя в стороне, и шарил взглядом справа налево, словно выискивая очередную жертву для осмеяния.
— И вы еще смеете высовывать нос? — едко бросил он кому-то, показавшемуся из потайной двери, через которую обычно проходили актеры.